Материал: zagriazkina_tiu_red_frankofoniia_kultura_povsednevnosti

Прежде чем перейти к дальнейшему изложению материала, хотелось бы еще раз уточнить авторскую позицию. Крымская войны была огромной трагедией для десятков и сотен тысяч жителей России, Турции, Франции, Англии, Сардинии, косвенно пострадали многие подданные Австрии, Пруссии, Швеции и других стран мира, включая Северо-Американские Соединенные Штаты. Все основные участники войны имели свои внешнеполитические интересы, чаще всего связанные с агрессией, которые пытались защитить и реализовать различными военными и политическими способами. Итоги войны зафиксировали изменившееся реальное соотношение сил между великими европейскими державами, сформировали новые политические и военные коалиции в Европе. Крымская (Восточная) война имела важные внутриполитические последствия для стран-участниц. Так, в России общество и правящие круги вплотную подошли к осознанию необходимости соци- ально-экономических преобразований, чему были посвящены реформы 60—70-х гг. Все это так, но это не меняет того важного факта, что в Крыму в годы военных столкновений под Севастополем сформировался интереснейший социокультурный феномен, связанный с взаимовосприятием русских и французов.

Основой для наблюдений автора послужили исторические материалы современников и участников севастопольской обороны, а также свидетельства очевидцев с русской и французской сторон, приведенные в новейших исследовательских работах.

Российское общество середины — второй половины 50-х гг. XIX в. с особой остротой восприняло противоречивые события этой войны, так как они совпали с важнейшими обстоятельствами их жизни — ростом экономических трудностей, сменой императора на престоле, определенным ослаблением политического режима (начало «Александровской оттепели»), нарастанием ожиданий реформ, усилением крестьянских волнений и т.д. В то время события войны казались едва ли не решающими во всех этих процессах, о чем свидетельствуют слухи о якобы добровольном уходе императора Николая I из жизни, который не смог или не пожелал пережить позора военных поражений в Крыму, частичное увязывание в общественном мнении неблагоприятных итогов войны с нежеланием некоторых слоев помещичьего дворянства расставаться с привычным образом жизни и хозяйствования и пр. Немало

216

ярких и страстных работ было написано еще во время войны и в первые последовавшие за ее окончанием годы представителями основных течений в общественно-политической жизни России, в том числе славянофилами и западниками. Вероятно, не было и не могло быть ни одного общественного и государственного деятеля, который не счел бы необходимым высказаться в печати или на страницах памятных записок на высочайшее имя по основным вопросам влияния недавно оконченной войны на будущее страны. Эти работы известны, некоторые из них до сего времени не утратили своего исторического и дидактического значения (например, труды Аксакова, Погодина, Чичерина).

Следующий период роста интереса и внимания в общественном мнении России к событиям Крымской войны относится уже к 1870—1880 гг. Этому способствовали несколько факторов. Во-первых, в 1871 г. на международной конференции в Лондоне Европа была вынуждена согласиться с односторонним заявлением России о том, что она более не считает себя связанной ограничительными статьями Парижского мирного договора 1856 г., в частности касавшимися «нейтрализации» Черного моря. Дипломатическая удача подобного масштаба усилила интерес к событиям со стороны тех, кто сам не участвовал в них, но хотел бы узнать больше. Во-вторых, на Балканах и на Кавказе ощущался рост напряженности, усиливалось противоборство Российской и Османской империй, вновь «запахло порохом», что увеличивало интерес к предыдущей Восточной войне. В-третьих, в 1872 г. возник повод. Как известно, к 200-летнему юбилею со дня рождения Петра Первого в Москве по инициативе ряда научных обществ была открыта так называемая Политехническая выставка. При подготовке раздела о Севастополе в рамках исторического отдела выставки Севастопольский музей заказал В. Маковскому и И. Прянишникову картины на сюжеты Крымской войны (сделаны они были в одном размере масляными красками на картоне). В настоящее время они находятся в богатейших запасниках Государственного исторического музея. Кроме того, по поручению наследника-цесаревича великого князя Александра Александровича в 1872 г. был составлен и опубликован сборник воспоминаний севастопольцев о Севастопольской обороне. В основу его легли рукописные воспоминания оставшихся к тому времени в живых участников боев под Севасто-

217

полем, в основном офицеров, командиров среднего звена1. Эти тексты были специально написаны для сборника, а не собраны из числа уже известных и опубликованных. Именно в этих воспоминаниях участников севастопольской обороны имеются очень интересные и важные для настоящей статьи сведения.

Первое, что бросается в глаза при чтении этих очень искренних и часто наивных рассказов, это свидетельство простых человеческих отношений между солдатами и офицерами русского и французского войска. Взаимоотношения с англичанами рассматриваются совершенно иначе, значительно холоднее и всего несколько упоминаний. О турках и сардинцах не удалось найти вообще ни единого свидетельства. Французы видятся русским воинам двояко. Безусловно, это противники, они методично обстреливают день и ночь укрепления Севастополя, чем наносят защитникам крепости огромные потери, они предпринимают вылазки и штурмы южных стен, метко стреляют, храбры в сражении, — но это вообще характеристика нации. А индивидуальные зарисовки полны эмоций и подробностей, например «болтливы», «отходчивы», «гостеприимны». Неожиданно ярко проявился религиозный мотив взаимоотношений. Например, при описании последствий неудачного штурма Севастополя в феврале 1855 г. неназвавшийся младший офицер Камчатского полка записал, что у французов были большие потери, русские получили приказ подобрать на поле сражения французских погибших и предать их земле. Было организовано официальное погребение, на которое специально из Севастополя был вызван католический священник. «Французов хоронили с почестью, взвод русских воинов от нашего полка назначен был для погребения, трижды выстрелил и этим отдал последний воинский долг павшим в брани», — свидетельствует очевидец2. Знали о церемонии и во французском лагере, на неприятельских батареях было много зрителей, русским было известно о желании французов принять в ней участие, но причин отказа им в этом не сообщили, «вероятно, не вышло на это соглашения начальства», простодушно записал автор этого очерка, признав тем самым, что у него и его товарищей положительное реше-

1 Сборник рукописей, представленных Его Императорскому Высочеству государю наследнику цесаревичу о Севастопольской обороне севастопольцами. СПб., 1872. Репринт. М., 1998.

2 Там же. С. 14.

218

ние этого вопроса не вызвало бы возражений. Еще один любопытный факт приведен в воспоминаниях отставного гвардии полковника Г. Чаплинского: он указал, что на Пасху 1855 г. «неприятель вел себя пристойно, стрелял изредка, больше из ружей»1. Примечательные факты, особенно с учетом того, что в то время причиной для начала военных действий в 1853 г. считали неразрешенный мирными средствами спор между русской православной и французской католической церквями о правах и преимуществах в «святых местах».

Еще одна важная тема, которая прослеживается на страницах различных воспоминаний севастопольцев, — это милосердие и общение с солдатами и офицерами французской армии. Неоднократно было указано, что после тяжелых боев

споля сражения выносили «без разбору» русских и французских раненых и убитых. В летний зной, в условиях недостатка питьевой воды, «ходили с водой не только к своим раненным, но и к французам»2. Во время осады эгоизм и личные расчеты уступали место состраданию и любви к ближнему. О первых попытках встретиться и поговорить с французами авторы воспоминаний сообщают после неудачного для союзников штурма Севастополя в начале июня 1855 г. Для уборки убитых и раненых 8 июня было объявлено перемирие. «Множество офицеров с обеих сторон вышли к цепи рассмотреть поближе друг друга. Французы в этот раз были необщительны и нелюбезны. Сурово глядели они из-под бровей, неудачный штурм щемил их самолюбие. Понемногу, однако, они разболтались, сознавая, что в этот раз военное счастье им не послужило… Начальник дивизии князь Урусов разговорился с дивизионным генералом Реньо де Сен Жан д’Анжели. Солдаты сходились скорее — жали друг другу руки, набивали вместе и закуривали трубочки и объяснялись как умели. Один французский офицер пошел наивно смотреть укрепления Малахова кургана, но саперный офицер остановил его, заметив, что любопытство не допускается, тогда тот возразил, что у них укрепления осматривать не мешают. “У нас тоже. Не запрещается,

сусловием, сначала это укрепление надо взять, а потом уже осматривать”»3.

Новым толчком для усиления личных контактов между русскими и французскими военными стали события конца

1 Там же. С. 124.

2 Там же. С. 27.

3 Там же. С. 140—141.

219

1855 — начала 1856 г. Тогда после объявления перемирия в крымских войсках начали усиленно распространяться слухи о приближающемся заключении мира. Русский офицер записал в воспоминаниях: «В феврале начали поговаривать об окончании войны. 19 февраля назначен был день перемирия. Французы к нам в лагерь первые пожаловали, явились безоружные и возвестили нам, что непременно скоро состоится мир; мы потому начали верить им, что они явились к нам не как враги, а пожаловали как гости, как друзья. Впоследствии, когда мы узнали совершенно о мире, то и нам начальство разрешило навещать их лагерь. Ничего себе, французы, по-видимому, народ добрый и угостительный, в долгу оставаться не любят»1. Весьма примечательно, что в русский лагерь пришли французы, а не англичане или турки. Складывается такое впечатление, что, по мнению севастопольцев, это было бы невероятное событие. И на французов-то сначала посматривали с некоторым недоверием, а уж на кого-то другого и подавно, возможно, что и в лагерь не пустили бы!

Наконец, несколько необычно даже для своеобразных условий севастопольской кампании выглядит эпизод, относящийся ко времени удачного штурма французами Малахова кургана. Как уже упоминалось, это была доминировавшая на местности возвышенность, ключевой пункт русской обороны. Русские очень долго буквально цеплялись за каждый куст и холм, а французы столь же отчаянно пытались его захватить. И вот после пятичасового боя башня Корниловского бастиона (ее обороняли 30 русских солдат, 4 офицера и 2 юнкера) была захвачена отрядами зуавов, что предрешило исход сражения за южные укрепления Севастополя. Читаем в воспоминаниях: «По особому ходатайству маршала Пелисье о необыкновенной их храбрости все 4 офицера награждены государем (Александром II) Георгиевскими крестами 4 степени»2. Уверен, что найти подобный факт в анналах военной истории было бы крайне непросто, если вообще возможно. Представляется весьма любопытным в этой связи еще один факт. Известно, что в успешной атаке на Малахов курган решающую роль сыграли подразделения зуавов — элитных частей легкой пехоты французских колониальных войск, набранных из жителей Северной Африки и отличавшихся очень колоритной много-

1 Там же. С. 36.

2 Там же. С.173.

220