Материал: zagriazkina_tiu_red_frankofoniia_kultura_povsednevnosti

Как предчувствие грядущих испытаний предстает великолепный Париж, столица Европы, в рассказе под пророческим названием «Изгнание»: «Как и многим, Париж показался мне лучше его обитателей. Есть величие в этом сухощавом, трудовом и очень мужественном городе. Он — для людей крепких и не мечтательных, но он имеет свое, ни на что не похожее. Есть в нем площади мирового значения, есть места, где можно чувствовать Революцию, Наполеона; есть священные мансарды — кельи Руссо и Бальзаков. Весь же склад и дух жизни тут суровее, пустее, чем у нас. Здесь абсолютно все знают, чего хотят, — хотят осуществимости и среднего, и добиваются его, при труде и усердии. Власть, деньги, наслаждения определяют здешнюю жизнь с черствостью, которой не знаем мы. Потому мы тут всегда в загоне и всегда побежденные. Потому, с другой стороны, нам дышать здесь нелегко. Чтобы быть принятым гением здешней жизни, надо с молодых лет назначить себе размер ренты, которую хочешь получать к старости, и на этом построить бытие» (107). Париж поражает писателя не столько великолепием исторического прошлого, запечатленного в архитектуре, сколько своей буржуазной атмосферой.

Переехав в Париж, Зайцев из-за отсутствия достаточных средств нашел квартиру в одном из рабочих кварталов, откуда не был виден парадный фасад Парижа, в районе, где селилось большинство русских эмигрантов.

У писателя, жившего на Родине в достатке, появилось осознание своей бедности и понижения социального статуса, отторжения от привычной социальной среды: «Мы же — преддверие разных заводов, мастерских угольных складов. Мы второй сорт, пригород…». Такое же впечатление от города, где предстояло обустраивать свой быт заново, ломая коренным образом свои привычки, оставил Г. Газданов: «…я не знаю ничего более унылого и пронзительно печального, чем рабочие предместья Парижа…»1 (184—185).

Улицы парижского предместья поражают Зайцева своей унылой некрасивостью — «фабричные трубы, заводики, склады, кое-где пустыри да зелень». Эти кварталы напоминают о бедных московских районах, о которых писатели знали из литературы, но никак не представляли свою жизнь в них. «До-

1 Газданов Г. Вечер у Клер. Ночные дороги. СПб., 2006 (в круглых скобках указываются страницы этого издания).

196

рогой мой, — с сочувствием обращался к писателю московский приятель, — ты поселился на Растеряевой улице… Глеб Успенский, совершенно Растеряева улица!» (418). Новые места проживания свидетельствуют о резком понижении социального статуса эмигрантов, они воспринимаются как напоминание о той бедности, из которой они вырвались у себя на Родине, или о которой некоторые из них даже не подозревали. Окружающая тусклая архитектура — это явный символ краха привычного и достаточно благоприятного уклада жизни. Новые адреса становятся предвестниками безрадостного быта и причиной психологической подавленности — тяжело переносить свою бедность, но еще тяжелее переживать бедность своего близкого окружения.

Зайцев вспоминает свое калужское детство, «свой берег русской земли»: «За спиной ранец, в сердце тоска, в голове латинские предлоги. Девятнадцатый век! Калуга…» (417). Его Родина, его «жизненный мир» остались навсегда в прошлом. Перед ним, как и перед всеми эмигрантами, вставал вопрос: как выжить в новом пространстве, осознавая утрату своего, привычного, жизненного пространства, где не только люди, но и улицы и дома создавали ауру комфортной обыденности. В Париже стены, не будучи родными, не защищают — человек чувствует себя вырванным из привычной жизни, не имея никаких опор.

Для Зайцева Париж — это только факт топонимии или географии, связанный с адресами своего места проживания. В парижских улицах ему виделись московские кварталы, каждая улица всплывала в памяти только в связи с теми русскими, которым выпало на долю завершить там свой творческий и жизненный путь. Топонимия становится «местом памяти» о русских писателях, представляя духовную ценность только с этой точки зрения. Поездка в Версаль напоминает Зайцеву об А. Бенуа: «Помню оживленное, почти восторженное лицо Александра Николаевича, — пишет Б.К. Зайцев, — показывающего нам Версаль как свое имение, где он знает и любит каждый закоулок, каждый гвоздь» (480). Улица Пасси напоминает о Бальмонте, который называл ее парижским Арбатом. На улице Colonnel Bonnet, недалеко от rue Passy, жили Мережковский и З. Гиппиус, на rue Jean Bologne — М.А. Осоргин. «Тоже недалеко, на углу Raynouard и Chernoviz, заседал в пятом этаже Илюша Фондаминский, всем помогал, всех устраивал, ми-

197

рил, был каким-то премудрым Соломоном “Современных записок” (вблизи гнездившихся на rue Vineuse). За спиною же у нас rue Scheffer, где тихо процветало замечательное книжное сокровище. Павел Николаевич Апостол собирал его десятки лет… Еврейское происхождение не мешало ему некогда служить в Париже по министерству финансов (Императорскому русскому). Но Гитлер взглянул иначе. В последний раз видели мы Павла Николаевича в некоем убежище Ротшильда за Лионским вокзалом — пленником немцев (кажется в 1943 году). Он от них и погиб, и супруга его, и библиотека, погиб также Илюша» (502). Война тоже вызывает в памяти имена русских эмигрантов. Франция не заменила ему «берег русской земли».

Город фактического проживания не вытесняет из памяти эмоционально окрашенный ландшафт, тем более не может радикально изменить жизненный мир писателя. Обыденная жизнь — это не тусклая ткань бытовых ситуаций, почтовых адресов, телефонных номеров, актуальных событий и проблем, в нее вплетены непроизвольные воспоминания, которые обывателя превращают в личность.

Иное дело город как место работы русских эмигрантов, ставших рабочими на заводах, шоферами такси в Париже. Им пришлось осваивать новую профессию, забыв про свой прошлый жизненный опыт, изучать новый язык, новые коммуникативные навыки. Для них Париж не делился на «русскую зону», как называл Б. Зайцев места проживания русских писателей, и город для французов. Город помогал выжить в сложной ситуации, не оставляя места для ностальгических воспоминаний.

Герой романа Г. Газданова «Ночные дороги» — шофер такси, русский эмигрант. Благодаря своей профессии он быстро освоил топонимику Парижа — центральные, великолепные авеню и маленькие, удаленные от центра улицы. Их названия прочно вошли в его быт: avenue Henri Martin, avenue Foch, Champs de Mars, rue de Belleville, Porte de Clignancourt и др.

Некоторые топонимы известны во всем мире (Латинский квартал, Лионский вокзал, Елисейские поля) и не исчезают в русской орфоэпии из речи шофера «под натиском» новых французских реалий. Этот город стал для рассказчика не просто новым адресом, а местом его работы, поэтому его связывают с ним не только (и не столько) эмоции, но и рациональные рабочие отношения. Статус эмигранта, но уже достаточно

198

прочно вписавшегося в новую для него ситуацию, обнаруживается в его языке, когда парижские адреса звучат то по-фран- цузски, то по-русски: boulevard Sébastopol, бульвар Севастополь, Севастопольский бульвар. Париж меняет его идентичность.

Париж для Газданова, также как и для других русских писа- телей-эмигрантов, лишен ореола величия и великолепия, но, в отличие от многих, не из-за ностальгических воспоминаний о родных берегах — этот город стал обычным (привычным, обыкновенным, будничным) местом работы. Повседневная работа, вовлекая каждого человека в суету, в заботы, житейские проблемы, в поиски их решения, стирает из памяти многое из прошлой жизни. Город для таксиста — это прежде всего дороги, маршруты, которые навязаны «другими», а не постоянные места ностальгических прогулок.

Процесс ассимиляции, «врастания» в иную культуру проявляется в речевом поведении: шофер такси вынужден освоить бытовую речь, чтобы соответствовать своей профессии, и через язык происходит его «примирение» с чужой культурой. Повседневность, используя метафору Б. Вальденфельса, «переплавляет» не только рациональность, но и ностальгические воспоминания, внося определенный психологический комфорт в жизнь эмигранта. Зайцевские адреса в Париже становятся «местом памяти» для всех исследователей его творчества — именно их хочется увидеть, подышать их воздухом, понять быт писателя-эмигранта. Париж Газданова интересен прежде всего как некая карта маршрутов таксиста, которая может рассказать о наиболее значимых передвижениях по городу его обитателей.

Быт, работа оказывают решающее значение на формирование «места памяти» каждого человека. Как писал Л.С. Выготский, «в конце концов воспитывает только жизнь…»1 Обретение нового социального статуса, благодаря в том числе и профессии, меняет жизненный мир, изменяет характер обыденности, насыщает повседневность другими значащими реалиями и другим языком. Глубинный слой сознания хранит воспоминания детства и юности, но активная включенность в чужую культуру наслаивает новые впечатления, которые создают новые «места памяти».

1 Выготский Л.С. Указ. соч. С. 392.

199

2.Французская кухня в русском быту

ив русском речевом поведении

Казалось бы, что нет ничего более обыденного и повседневного, чем питание или названия продуктов и блюд. Между тем

вэтой области речевого поведения раскрываются многие особенности социокультурной сферы жизни. Эти объекты повседневности, ставшие стереотипами «пищевого» речеповедения

вязыковом сознании, «нередко перерастают в определенные образы, с помощью которых человек передает свои представления о разных сторонах жизни — о бедности и богатстве, о праздниках и буднях, о “своем” и “чужом”, о “хорошем” и “плохом” и т.п.»1.

Французская кухня стала в дореволюционной России обязательным атрибутом жизни зажиточных слоев населения, для которых посещение французского ресторана становилось явлением если не повседневного быта, то достаточно регулярным событием. Как отмечает Т.Ю. Загрязкина, в России представление о престижности знания французского гурманства «формировалось параллельно с проникновением французского языка и культуры в XVIII — начале XIX в., когда учитель французского языка и французский повар появлялись в дворянских домах одновременно»2. Знание французского языка и тонкостей французской кухни служило «лакмусовой бумажкой», позволявшей сразу определять социальный статус человека, и объектом юмора, что не раз отразилось на страницах русской прозы.

Мир замоскворецких обитателей начала ХХ в., всех кого можно было отнести к типичным представителям московских жителей, — облеченный в обыденные слова, наполненные особой душевностью и теплотой, — ярко запечатлен в рассказах И.С. Шмелёва. Между тем речь героев Шмелёва состоит не только из коренной русской лексики — в ней звучат и иностранные, по преимуществу французские, слова. Так, в речи официантов встречается много «обрусевшей» французской лексики, которую можно рассматривать как профессиональный жаргон и профессиональную терминологию. Они с удовольствием предлагают московским купцам названия француз-

1 Китайгородская М.В., Розанова Н.Н. Продукты питания как социокультурные знаки // Язык. Личность. Текст: Сб. статей к 70-летию Т.М. Николаевой. М., 2005. С. 596.

2 Загрязкина Т.Ю. Указ. соч. С. 59.

200