В 316 г. терпение императора лопнуло. Его медиация была не достаточной, поэтому он решил вмешаться. На суде в Милане он издал жесткие указы, которыми вновь оправдал Цецилиана и постановил отбирать у донатистов церкви и церковное имущество, руководителей раскольников отправляли в изгнание. Лишь в 321 г. Константин предоставил им свободу, что приумножило их число.1 По этим событиям можно проследить, что внутренняя дипломатия Константина по отношению к церкви была терпимой, но он не мог позволить церкви переступить некий допустимый уровень тишины в империи. Ему приходилось действовать смело, однако вся политика Константина на протяжении жизни подтверждает, что он не был импульсивным, он умел подождать и в течении ситуации вовремя начать действовать. Это и есть дипломатия императора.
За всем этим стояло непреодолимое противоречие между фанатичной церковью мучеников и называемой тогда “католической” церковью, которая снисходительно относилась к отрекшимся христианам.2
Официальная церковь осудила движение донатистов, а правительство Константина отнеслось к донатизму и вовсе враждебно.1
Надо отметить, что спор Константина с донатистами показал императора не в лучшем свете. Здесь прослеживается нетерпимость императора. Константин взял на себя смелость учить епископов как правильно служить. В письме викарию Африки Цельсу он пишет: “Я покажу своим приговором этим донатистам, какое почитание подобает Богу и какой вид богослужения доставляет ему радость... Я выведу на свет Божий, что скрывают эти глупые и неразумные люди. Тех, кто совершает дела, противные воле Божьей, я уничтожу и раздавлю. Для меня нет ничего более важного, чем разрушить все заблуждения и заботится о том, чтобы все исповедовали истинную религию”.2 Речь идёт о христианах, о раздоре между ними. И император лишь усилил этот раздор своим вмешательством, хотя в теологии он был не очень подкован. С.М. Власов пишет: "империя потом долго платила по его счётам: религиозные споры стали тяжким грузом для внутренней государственной политики".3 Император Константин, поддерживающий христианскую церковь, был противником раздоров в ее среде, так как только единая церковь могла быть ему надежной союзницей. Он стремился к примирению группировок, потому что полемика ослабляла церковную организацию.
В письме Константина епископу Сиракузскому Христу стиль и наклонение речи Константина меняет свой окрас. Речь становиться раздражительной, склонной к нетерпению по отношению к раскольникам. Чувствуется противостояние императора к донатистам. Они и настаивают на пересмотре решения, но явно этим только злят императора. Конечно, Константин принимал решение назначить Цецилина не только из соображений духовных, но и соображений политических. Раскол показывает, что власть Рима оспариваема, неустойчива. Донатисты настойчивы. Но Константин неистово прискорбно
относится к сложившейся ситуации, он пишет: “...те, кто должны бы иметь братское единодушие, находятся в постыдном, даже гнусном, разделении и подают людям, далеким от святейшей веры, повод для насмешек.”1
Следующим важным объектом в дипломатии императора является спор об арианской ереси. В спорах Ария и Александра Константин принимал самое прямое участие. Александрийский священник Арий поднял спор о Сыне Божьем и силился доказать, что Он сотворен, а не рожден от Бога-Отца, и как творение, не единосущен и не равен Богу-Отцу. Епископ Александр, видя в этих толкованиях ересь, отлучил Ария от церкви. В государстве мнения христиан разделились. Слабо разбираясь в христианском учении, Константин отстаивал традиционную точку зрения о полном равенстве Христа и Бога-Отца. Правда он пользовался своим дипломатическим даром и пытался примирить между собой разногласия сторон.
Константин прежде всего политик и его решение вмешаться в богословские споры оправданы его стремлением предотвратить очередной не нужный раскол в империи. Римское государство и так, занимая огромные пространства и имея весьма широкий чиновничий аппарат, была раздираема противоречиями. Это наглядно видно и из той борьбы за власть между августами и цезарями, которую Константин примерил на себя. Помнимо всего, империя страдала ещё и из-за борьбы язычества с христианством. А теперь ко всему прочему добавился и раскол внутри самого христианства. Не порядок. Константин желал собрать империю под сильной рукой, он всеми силами стремился наладить единство различных слоёв населения, как экономическое, так и религиозное. Он просто не мог допустить очередного раскола. Вот что он пишет в Александрию, читаем у Евсевия: “во-первых, я сильно желал учения всех народов о божестве, по существу дела, привести как бы в один состав, во- вторых, телу всей Ойкумены, как страждущему тяжкой некой болезнью возвратить прежнее здравие”. Вот как он представлял империю, как единый здоровый организм Ойкумены. В IV веке государство -это организм. Константин продолжает: “Предположив эту цель, иное рассматривал я внутренним оком ума, а иное старался совершить силой воинской руки и знал <...> восстановлено будет единомыслие, то ход общественных дел получит изменение, соответствующее благочестивыми намерениям каждого”.1 Единство - вот его цель. Он открыто об этом говорит. Константин считал, что вопросы о равенстве Иисуса Христа Богу Отцу, это скорее философские дискуссии, нежели реальность, которую стоит выносить на всеобщее обозрение. Он писал, что не много тех, кто разбирается в этих вопросах, а дебаты и неопределённость ведёт к богохульству и расколу церкви. "Мы должны быть едины в отношении основы основ. Пусть будет одна вера и одно понимание великого Бога... Возвратите мне спокойные дни и беззаботные ночи, чтобы я пользовался радостью спокойной жизни"2. Итак, эти споры для Константина не представлялись целесообразными. Однако маятник уже был запущен. Никаких примирений на горизонте не предвиделось.
Пожалуй, одной из целей дипломатии Константина было не допустить раскола в церкви, но не получилось. Церковный раскол распространялся достаточно быстро и широко. По сведениям Евсевия споры выявились не только в самой Александрии, но в Египте, верхней Фиваиде, он пишет, что “церкви везде разделились, а вместе с ними, подобно расстроенному телу, впала и вся Ливия”.3 Таким образом, раскол был вездесущ и устрашающ для власти.
В своих посланиях епископу Александру и пресвитеру Арию, Константин признается, что он намерен действовать жестко чтобы остановить раскол: “для остановки болезни, не находил другого удовлетворительного в этом случае врачевания как уничтожить общего врага Ойкумены”.4 Константин пишет о том, что он не находит повод к расколу важным. Константин, как правитель, берет на себя весьма важные дипломатические функции. По сведениям Евсевия, император вникает в спор и сам обещает быть “посредником в вашем недоумении и как бы покровителем мира между вами”.1 Константин уверяет спорящих, что образ мыслей у них одинаковый, поэтому спор бессмысленный.
Важной вехой в дипломатии Константина был созыв Вселенского Собора в Никее в 325 г., поскольку на него собрались представители разных земель, в частности, по сведениям Евсевия были даже епископы Персии, Скифии, Каппадокии и т.д. Действительно решали вопрос большим организмом Ойкумены. Этот собор примет символ веры, первые соборы будут проходить под руководством императора, это его отличительная черта. Константин всеми силами пытался примирить священников межу собой, поскольку сами они лишь усиливали противоречия в учении. Константину постоянно поступали жалобы от собравшихся священников друг на друга. Как -то Константин не выдержал: “на соборе, который посвящён примирению нашей Церкви не должно быть места осуждению друг друга. <...> Я приказал не показывать мне больше этих жалоб, потому что они возмущают меня. Разве не вы первые призваны следовать Христу? И разве не Он учил нас прощать заблуждающегося брата, если мы сами надеемся на прощение? Так и я прощаю всех, кто прислал мне эти унизительные документы. И требую, чтобы вы простили друг друга. Пусть ваши раздоры сгорят в этом огне”2. Все доносы Константин прилюдно сжёг. Не смотря на пламенные речи, произнесённые им на соборе, единства между священниками все равно не существовало. Может Константин и влиял на них своей дипломатической миссией, но ему все равно пришлось принять решение и выбрать либо учение Ария, либо Александра. Только там модно было решить вопрос раскола. Константин выбрал Александра.
Константину были важны эти соборы, это не только сохранение единства церкви, но и народные мосты с различными областями страны. В 325 году в императорском дворце в Нике (в Малой Азии) собрались более 300 епископов,
цвет христианского духовенства как по значению, так по учености и образованности.1 Собор составил приговор, который положил, что объяснение епископа Александра есть единое истинное, православное, т.е. что Бог-Сын не сотворен, а рожден и есть единого существа с Богом-Отцом. Толкования же Ария должны быть отвергнуты как еретические. На Никейском соборе, был сформулирован Никейский Символ Веры, доказывавший, что Сын единосущен Отцу, чтобы предостеречь на будущие времена христиан от ложных толков о предметах святой веры.
Это не положило конец арианству, а, напротив, с новой силой разжигало борьбу внутри церкви. Религиозные споры в недрах церкви продолжались во все время правления Константина и даже при его преемниках. В этом Константину не удалось примирить до конца оппонентов.
Открывая собор в Никее в 325 г. Константин был во всеоружии: от прекрасной одежды до красноречия. Он открыл собор вступительным словом, но после этого он выслушал, по данным Евсевия, всех, принимал их предложения, кратко беседовал с каждым из них, к каждому находил подход и склонял их к единому мнению касательно спора.2 Собор пришёл к единому мнению, когда стоит праздновать Пасху, это была ещё одна победа, которую Константин причислил себе.
Евсевий описывает неслыханную щедрость Константина по отношению к проигравшей стороне на суде. “Он весело одарял побеждённых из своей казны”3. Из этого можно сделать вывод, что, во-первых, концепция Евсевия не оставляет ни единой бреши в облике нравственности Константина, что естественно приукрашено, во -вторых, если учесть это описание протянутой руки Константина побежденным, то возможно данный дипломатический аспект нужен императору для укрепления личной власти и пропаганды своей доброй воли. Дипломатия - это искусство возможного, она сопровождает внешние
отношения, но не менее важен её аспект и внутри политической организации, потому что внешняя и внутренняя политика во многом являются зеркалом друг другу.
Нельзя совершенно оставлять без внимания и его политические планы; последние также должны были сыграть роль в его отношении к христианству, которое во многом могло ему помочь.
Во всяком случае, не политические планы явились причиной обращения Константина, он обратился к христианству, по мнению некоторых историков, в силу внутреннего убеждения, возникшего и окрепшего не под влиянием политики.1 В том-то и заключается гениальность Константина, что он, сам искренне сочувствуя христианству, понял, что в будущем оно будет главным объединяющим элементом разноплеменной Империи.
В этом и состоит его великая идея, показывающая в Константине одного из тех немногих исторических гениев, которые умеют открыть человечеству новую линию движения и строения.
Церковь для государства ничем своим не хотела поступиться. Но в ней не было государственного элемента, она не могла брать на себя государственных функций, ибо по существу имела иные цели и не имела той принудительной власти, без которой немыслимо государство. Но в то же время ясно, что христиане не могли обойтись без какого-нибудь государства. Церковь и не отрицала государственной власти в принципе; напротив, она объявляла власть Божественным установлением.
Таким образом, при более глубоком анализе взаимных нужд, оказалось, что Церковь и империя могли помочь друг другу. Константин решился это сделать. Этот момент соединения столь противоположных по существу начал, как Церковь и государство, поставил перед ними обоими ряд сложнейших задач, которые, вероятно, в то время даже не сознавались во всей своей сложности.
Кроме религиозных споров, Никейский собор вошел в историю, как собор, на котором был принят церковный христианский календарь, в котором христианские праздники распределялись по месяцам и числам, а также была уточнена схема христианской иерархии.1
Решение Константина христианизировать империю было исключительно его личным поступком. Потому что, несмотря на давление, которое оказывали на него епископы, и на быстрый рост христианских общин, более не подвергаемых непрерывным гонениям, церковь не обладала ни политическим, ни экономическим, ни общественным, ни культурным влиянием.
Более того, хотя сам Константин проявлял набожность, он, по-видимому, разбирался лишь в самых основных теологических вопросах, а его религиозные чувства и взгляды несколько раз коренным образом менялись. Тем не менее, он со своими советниками пришел к выводу, что лишь христианство способно дать разобщенному государству ясную цель и четкую организацию, способную, в конечном счете, сплотить раздираемые противоречиями различные слои населения в единое целое, что требовалось для успешного проведения политики Империи.
Приверженность Константина церкви послужила причиной того, что при нем началось самое масштабное строительство в римской и мировой истории: в его время произошел переворот в архитектуре, который был откликом на религиозные перемены и поощрялся щедрыми обещаниями властей. Так, в новой столице, Константинополе, император воздвиг церковь святых Апостолов, которая имела крестообразную форму и венчалась конической крышей. Эта церковь служила одновременно храмом памяти апостолов и собственным мавзолеем Константина (как бы тринадцатого апостола), здесь под центральной частью храма некоторое время покоились его останки.2