«Человек любит то, для чего трудится, и трудится ради того, кого любит» [Фромм, 2014, С. 52]. В другой версии перевода: «Любят то, над чем трудятся, и трудятся над тем, что любят» [Фромм, 1992, С. 124]. По сути, эта цитата Эриха Фромма может послужить важным вектором смыслов в отношении человека к своему труду: любовь и труд не могут сосуществовать друг без друга, будучи раздельными они, фактически, теряют значимость. Труд без любви может превратиться в механистическую рутину, человек может стать непродуктивным работником. А любовь без труда будто не имеет своего выражения, ведь через деятельность человек содействует росту как самого себя, так и всего человечества, что говорит любви ко всему миру, где любовь неделима [Фромм, 2014].
Технический прогресс - дело рук человека, а техника была изобретена для упрощения жизни человека. То есть по всем замыслам техника должна была служить человеку, а не наоборот. На деле с нежеланием, отстранением и враждебностью человек сам стал служить технике, «играя» по законам рынка и общества потребления.
Отношение к труду хотя и претерпело массу исторических изменений, в каких-то аспектах остаётся прежним. До сих пор есть возможность наблюдать картину, где в классовом обществе часть богатых людей предпочитает праздный образ жизни, а часть бедных работает на нелюбимой работе, получая сравнительно небольшую заработную плату. Однако наше текущее время позволяет делать выбор: и выбор этот заключается не только в широком спектре профессиональных возможностей и образов жизни, но и в том любить или не любить свою работу. Действительно возможно даже полюбить то, чего никогда ранее не любил, если придерживаться мнения Э. Фромма о том, что любовь, как и любой навык, может подвергаться тренировке, превращаясь в искусство [Фромм, 2014].
Труд не сводится только лишь к тотальной необходимости, он не должен быть вынужденным и «обременяющим». Труд направлен не просто на преобразование окружающей среды с целью выживания, но он также способствует изменению и совершенствованию самого человека - его личности [Фромм, 2016]. Благодаря труду у человека появляется возможность развивать в себе массу качеств, которые укрепляют его Я. Кроме того, у человека есть выбор: подчинять себе природу директивно, властвовать над ней с самоцелью власти или же прибегнуть к сотрудничеству, к взаимовыгодному и «полюбовному» существованию и согласию. С той точки зрения, что человек и есть часть природы и её продолжение, нам стоит объединяться с нею, становиться одним целым через преобразующий труд, но при этом продолжать поддерживать некоторую степень своей автономии и независимости через процесс производства, который в таком изобилии доступен только людям.
Говоря о самосовершенствовании через труд, стоит вспомнить средневековых ремесленников, которые, творя, не только преобразовывали природу, улучшали и облегчали человеческую жизнь новыми формами «продукции» и искусства, но и самолично получали удовлетворение от деятельности. Творчество позволяло проявлять спонтанность, а в спонтанности заложено бытие собой. Проявляя своё Я в работе, ремесленник мог отнестись ко всему «инструментарию» работы не как к «выжимающей» рутине, но как к системным деталям процесса творения. Он постоянно наблюдал и контролировал процесс создания, созидая. Таким образом, он мог постоянно совершенствовать и оттачивать свои навыки, что помогало совершенствовать личность: здесь и выдержка, и эстетическое восприятие, и вкус, и внимательность к деталям, и многое другое, что позволяло относиться к спонтанности не как к предтечи праздности, а, наоборот, к возможности так самоорганизоваться и так самодисциплинироваться, чтобы процесс и результат с каждым разом становились более значимыми, эффективными и качественными [Фромм, 2014, 2016].
Ч.Р. Миллс подчёркивает идею о неразрывности и системности труда, как элемента организации человека и человечества [Mills C. W., 1951, P. 220]: труд как таковой, а также работа, культура и игра представляют цельные системные процессы. Здесь не может одно существовать вопреки другому, ведь всё это вместе и есть образ жизни человека.
Далее, по мере развития прогресса, труд из творческой возможности преобразовывать природу и получать удовлетворение превратился в повинность и мучение. Высший и средний классы, имея возможность эксплуатировать, фактически использовали чужой труд. А те, чей труд использовался, не имели иного выхода для выживания, кроме как подчиняться, работая на износ по 16 часов в день. Человек, продающий свою энергию в пользование другому терял субъектность, «обретая» механистичность. И хотя здесь и используется слово «обретать», по факту тот, кому «не повезло» в классовой принадлежности, практически постоянно лишался как личностных приобретений, так и физических.
Для среднего класса труд являлся именно обязанностью, подкреплённой религиозными мотивами. Ключевое определение мотива труда в этом контексте в XVIII-XIX веках - моральный долг. Труд, как обязанность, перестал существовать в западных странах в таком конкретном отношении в XX веке, но эта трансформация, как следует из хронологической закономерности, привела к новой проблеме, хорошо отражающей изменения в социуме. К нам она пришла позднее, но действовала по такому же механизму [Фромм, 2014].
Вместо предыдущего отношения к работе оно становится компенсаторным механизмом отсутствия понимания и обновления личных смыслов. То, что подразумевает под собой сборку недовольств постоянной рутиной, часто является лишь прикрытием или, говоря транзактно-аналитическим языком, времяпрепровождением (как вариант структурирования времени), скрывая под собой это ощущение скуки [Берн, 2015]. Процесс производства и увеличения продуктов этого производства становится не средством, а самоцелью. Соответственно, аспекты возможного творчества, спонтанности, игры, зачастую уходят на дальний план, а то и вовсе исчезают. Складывается следующая картина: есть человек и его жизнь, и отдельно есть работа. Работа как будто не вписывается в понимание жизни, а выступает некой неприятной вынужденной необходимостью, с которой приходится мириться. Вместо удовлетворенности работой - желание поскорее от нее «отделаться» и отправится на поиск удовольствий где-то за пределами работы и рабочего пространства.
Важно сказать о том, что сам человек превратился в товар и согласно правилам рынка, соглашаясь с механистическими законами, рассматривает свою жизнь и свой потенциал, как капитал, который нужно выгодно вложить и оценивая себя с точки зрения «спроса» [Фромм, 2014]. Грустное последствие таких производственно - организационных процессов - потеря собственного «Я», неповторимых индивидов, и, как следствие, прирост депрессий [Депрессия. Информационный бюллетень ВОЗ, 2017].
Возвращаясь в XXI век и рассматривая ситуацию сегодняшних дней, связанную с пандемией, можно наблюдать следующее: культура уединения человека очень слаба, отсутствие работы (не в ситуации с реальными материальными угрозами) у многих людей вызывает примерно те же рутинные недовольства, что проявляются в речи точно таким же образом, как и недовольства рабочей рутиной. Фактически наблюдается отчуждённое отношение к себе и в ситуации отсутствия труда.
Таким образом, отношение к труду претерпело изменения в период со времён ремесленников и по сей день. Однако, несмотря на значительный технический прогресс модели отношения к труду и к работникам во многом повторяют те, что имели место быть до того, как появилась техника, призванная в разы облегчить механизмы труда. Так, несмотря на отсутствие принуждения в прямом смысле, достаточно большая часть предприятий функционирует по слепому авторитарному режиму, поскольку управлять людьми с точки зрения морали и повинностей проще, нежели создать систему, где каждый сможет быть включённым, активным, чувствующим безопасность и свободу. В XX веке труд перестал существовать, как обязанность для большинства западных стран, что повлекло за собой проблему отчуждённости. В нашей стране подобная проблема в силу социального строя пришла на несколько десятилетий позже, но в том же веке. И хотя сейчас, кажется, больше свободы для профессионального выбора, облегчённого, за счёт технологий, труда, но сама организации трудовой деятельности по-прежнему «вынуждает» работать. Поэтому многие люди, стараясь экономить оставшиеся внутренние ресурсы, на максимально возможном уровне дистанцируются от собственной работы.
Быстро развивающееся «общество изобилия», в котором мы якобы имеем все, что нам нужно для существования, и даже чрезмерное обилие выбора, оказалось скорее ограничивающим, чем освобождающим, часто приводящим к разочарованию, постоянной неудовлетворенности и сожалению. [Schwartz, B., & Ward 2004].
Отчужденное отношение к труду может быть объяснением такого повсеместного недовольства своей профессиональной деятельностью
Отчуждённость как таковую и отчуждённое отношение к труду можно объяснить на сравнительном примере с включённым в свою деятельность ремесленником: он не только знает зачем и для чего его продукт может быть нужен другим людям, не просто получает удовольствие от процесса творения, но и видит конечный продукт. Его поэтапное участие в доведении продукта с нулевого уровня до уровня стопроцентной готовности позволяет отнестись к своей работе системно, видя, на каких этапах он «проседает», ремесленник оперативно в своих же интересах исправляет эти моменты, ведь его задача не безотносительно себя же самого и своего творения выполнять работу с минимальными затратами усилий, на «автомате», а, напротив, присутствовать в процессе максимально включённо. Говоря языком гештальт-психологов, такое отношение к труду позволяет собирать целостную картину в контексте как локально своего продукта труда, так и смыслов, которые делают отношение к жизни наполненным, а действия системно-важными.
Тестом на отчуждённость может выступать направление мотивации: мотивация «к» трудовой деятельности и вообще «к» чему-либо позволяет запрыгнуть и преуспеть в так называемой зоне ближайшего развития, при этом постоянно расширяя её, делая таким образом спектр своих возможностей всё более глобальным, а зону ближайшего развития всё более обозримой [Выготский, 2003]. Мотивация же избавления «от» деятельности ограничивается лишь максимумом поставленной задачи, здесь не будет творческого «перевыполнения» задачи, а лишь чёткий максимум - 100%, где речь ведётся о собственном отношении. Можно привести расхожий пример: избежать отсутствия премии, увеличивая КПД и процент с продаж - тоже мотивация «от». Человек словно являет собой хорошо функционирующую машину и тем больше может получить топлива (денежных средств), чем полезнее на рынке труда себя проявит. Мотивация «к» - о субъектном отношении к себе как к работнику, о преодолении и совершенствовании себя в личностном плане, тем самым она побуждает к ощущению ответственной свободы и безграничной реализации возможностей [Фромм, 2014].
Пожалуй, самый важный парадокс отчуждённого труда можно уместить в рамках дихотомии «пассивность-активность», соответствующей контексту работы и профессии. Отчуждённое отношение к труду порождает режим экономии энергии, поскольку бессмысленная активность может оказаться энергозатратной. А это означает, что пассивное состояние является преобладающим на работе.
Пассивный работник, приходя домой, зачастую ищет возбуждающей или удовлетворяющей деятельности, в которую он может быть включён уже активно. Как итог этого парадокса в обществе наблюдается рост бессонницы. Понятие парадокс здесь употребляется неслучайно: в самом деле, парадоксально не чувствовать к ночи приятную усталость от активного включённого труда, а страдать при этом от нехватки приятных впечатлений и эмоциональной наполненности, компенсируя их различными способами (потребление информационных продуктов, компенсация пищей, а также иные развлекательные мероприятия) [Фромм, 2019].
Дополнительным поводом к формированию отчуждённого отношения к работе и всей жизни стало развитие технического прогресса, при котором произошёл функциональный сдвиг системы: не машина поспособствовала замене энергии человека, а напротив, человек стал заменой машины в современном обществе [Там же]. Здесь явно отражено объектное отношение к труду, ведь пока далеко не все функции человека может выполнять машина, а значит человек может компенсировать это несовершенство. Для того, чтобы иллюстрировать происходящее искажение «замысла», как нельзя кстати подойдёт цитата из широко известной антиутопии Олдоса Хаксли «О дивный новый мир»: «Машины должны работать без перебоев, но они требуют ухода. Их должны обслуживать люди - такие же надёжные, стабильные, как шестерёнки и колёса, - люди, здоровые духом и телом, послушные, постоянно довольные» [Хаксли, 2019, С. 61]. Местами вычурно и гротескно эта часть произведения придаёт огласке и выдаёт за принцип то, что будто бы и в нашей реальной жизни является негласным принципом, но хранится где-то в коллективном бессознательном.
Существует также новая проблема, заключающаяся в том, что по мере роста функциональных возможностей машин часть профессий теряет актуальность. Этот кризисный момент перехода и необходимости большой части людей срочно переучиваться или адаптировать свои навыки под текущие существующие профессии может так же многое сказать об отчуждённом обществе, а то и о конкретных людях, ведь, по сути, тот, кто активно применял свою энергию, подключая творчество к процессу труда, сможет так же активно и творчески подойти к моменту смены сферы или направления деятельности. Большой и открытый вопрос сейчас: что делать с навыками и ресурсами тех, кто не видит для себя иной работы, кроме как текущей?