Кроме того, можно предположить, что фактическое исполнение решения суда может быть затруднено, т.к. ответчики, являясь сторонами сделки и будучи заинтересованными в ее сохранении, могут просто не принять меры к исполнению судебного акта, отказавшись предъявлять исполнительные листы к взысканию, получать возвращаемое имущество и пр.
Между тем, правовые последствия сделки могут выходить далеко за рамки субъективных интересов ее сторон, а применение последствий недействительности в ряде случаев возможно не только в пользу стороны сделки и реальность возврата полученного по сделке не всегда зависит от воли сторон.
Реституция не является единственным и исключительным последствием недействительности в силу того же п. 2 ст. 167 ГК РФ. Например, сделка купли-продажи имущества, находящегося в совместной собственности супругов. Формально супруг, согласие которого на совершение сделки не было получено, не является стороной сделки, в связи с чем лишен права на предъявление требований о применении последствий ее недействительности по мотиву ничтожности (при отсутствии прямого указания в законе). Аннулирование записи в ЕГРН как юридического результата сделки в этом случае происходит на основании судебного акта помимо воли сторон сделки, а применение последствий недействительности влечет восстановление права собственности не только стороны (продавца), но и второго супруга, по тем или иным причинам не являвшимся непосредственным участником сделки. Другой пример - предъявление требований в интересах третьего лица (оспаривание сделка, совершенной лицом, не достигшим 14-летнего возраста, недееспособным лицом, сделки, нарушающей публичные интересы, и т.п.). Очевидно, что в этих ситуациях лишение третьих лиц права ссылаться на ничтожность сделки и требовать применения последствий ее недействительности ничем не оправдано, а объяснение такого ограничения невозможностью применения реституции, скорее, может свидетельствовать о неэффективности самого реституционного требования как правовосстановительного инструмента.
Несмотря на вышеизложенное, внеся изменения в общие нормы о недействительности сделок (ст. 166 ГК РФ), законодатель не предусмотрел соответствующих корректировок в специальных правовых нормах, вследствие чего буквальное толкование абз. 1 п. 3 ст. 166 фактически исключило из числа субъектов, обладающих правом на предъявление требования о последствиях недействительности ничтожной сделки, всех лиц, не являющихся ее сторонами. Отметим, что ранее применявшаяся законодателем конструкция, предусматривавшая право предъявления требования о применении последствий недействительности ничтожной сделки любым заинтересованным лицом, хотя и оставляла достаточно широкое поле для толкования термина «заинтересованность», все же сохраняла возможность для третьих лиц инициировать соответствующую процедуру.
Полагаем, что именно опасность буквального толкования ст. 166 ГК РФ вызвала необходимость оперативного реагирования высшей судебной инстанции на подобную новацию законодательства. При этом Верховный суд РФ был вынужден, без преувеличения, принять на себя функции законодателя, т.к. статья сформулирована настолько однозначно, что любое ее расширительное толкование является, по сути, нормотворчеством.
В результате в п. 78 Постановления Пленума ВС РФ №25 содержится фактически новая норма права, согласно которой иск лица, не являющегося стороной ничтожной сделки, о применении последствий ее недействительности может также быть удовлетворен, если гражданским законодательством не установлен иной способ защиты права этого лица и его защита возможна лишь путем применения последствий недействительности ничтожной сделки. Нельзя не отметить, что разъяснения Верховного суда также не отличаются правовой определенностью, в связи с чем особую актуальность в настоящее время приобретает вопрос определения субъектного состава лиц, имеющих право требовать применения последствий недействительности ничтожной сделки. Так, приведенное в Пленуме разъяснение позволяет предположить, что для признания за третьим лицом права на предъявление соответствующего требования необходима совокупность как минимум двух обстоятельств:
1) гражданским законодательством не установлен иной способ защиты права этого лица;
2) защита возможна лишь путем применения последствий недействительности ничтожной сделки.
В связи с этим возникает вопрос о различиях между указанными признаками и о целесообразности выделения их как самостоятельных, хотя и применяемых в совокупности. Отсутствие в законодательстве иного способа защиты права, как представляется, означает и отсутствие иной возможности защиты, кроме как применения последствий недействительности. При таких обстоятельствах использованная конструкция представляется не вполне корректной, т.к. может привести к расширению предмета доказывания при решении вопроса о наличии у лица, заявляющего требования о применении последствий недействительности сделки, такого права.
По нашему мнению, смысл данных разъяснений сводится к тому, что при наличии у лица, не являющегося стороной в сделке, двух и более альтернативных способов восстановления нарушенного права, предпочтение должно отдаваться тем из них, которые не связаны с применением последствий недействительности сделки, т.к. последний является исключительным, экстраординарным правовосстановительным механизмом. Судебной практикой на основании вышеприведенного разъяснения Пленума выработано устойчивое и систематически повторяющееся в различных судебных актах определение третьего лица, обладающего правом на предъявление соответствующих требований: «заинтересованным лицом может быть признан субъект, в отношении которого просматривается причинная связь между совершенными сделками и возможной угрозой его законным интересам, когда его благо, прежде всего, имущественного характера, может пострадать или уже пострадало в результате совершения сделки».
Представляется, что данное определение не вполне отражает те признаки, которые как законодатель, так и Верховный суд предусматривают в качестве оснований для возникновения у третьего лица права требовать применения последствий недействительности ничтожной сделки.
Во-первых, в данном определении содержится лишь требование о наличии причинно-следственной связи между совершенной сделкой и негативными последствиями. Данное условие, в принципе, атрибутивно любому способу защиты нарушенного сделкой права, в т.ч. виндикации и эвикции, в связи с чем анализируемое определение не содержит видовых отличий раскрываемой категории прав.
Во-вторых, отсутствует какое-либо указание на уже упоминавшуюся выше экстраординарность требования о применении последствий недействительности.
В-третьих, используется понятие заинтересованного лица, исключенное из ст. 166 ГК РФ в ходе гражданско-правовой реформы. Вышеизложенное приводит к необходимости рассмотреть вопрос о внесении изменений в действующее нормативно-правовое регулирование в части определения субъектного состава лиц, имеющих право требовать признания ничтожной сделки недействительной.
Требование о признании ничтожной сделки недействительной независимо от применения последствий ее недействительности как следует из абз. 2 п. 3 ст. 166 ГК РФ может быть удовлетворено, если лицо, его предъявляющее, имеет охраняемый законом интерес в признании этой сделки недействительной.
В первую очередь обращает на себя внимание употребление законодателем словосочетания «может быть удовлетворено», отличное от использованного в абз. 1 этой же статьи «вправе предъявить». Если исключить из возможных причин такого различия желание законодателя избежать повторяемости лингвистических конструкций, обусловленное исключительно заботой об эстетике структуры текста, следует сделать вывод, что смысловое значение использованного словосочетания все-таки имеет собственное содержание. Буквальное его прочтение приводит к заключению о том, что само по себе право, например, на обращение в суд с требованием о признании ничтожной сделки недействительной без применения последствий, принадлежит не только лицам, имеющим соответствующий охраняемый законом интерес, но и иным субъектам. При таком толковании обращение любого лица с соответствующими требованиями не должно повлечь отказ в их удовлетворении по основанию формального несоответствия заявителя кругу управомоченных законодателем лиц. Само по себе указанное обстоятельство предполагает рассмотрение дела по существу в любом случае, вне зависимости от того, обладает заявитель статусом специального субъекта или нет.
Нельзя не отметить, что с точки зрения правовой определенности такой подход обосновать достаточно сложно. Почему в ситуации с применением последствий недействительности законодатель прямо ограничил круг лиц, имеющих право на предъявление соответствующих требований, только установленными законом исключениями, а формальное право требовать констатации факта ничтожности оставил за неопределенно широким кругом субъектов? Как и в случае с требованием о последствиях недействительности корректировка содержится в Постановлении Пленума Верховного суда РФ №25 от 26.03.2015, в котором указывается на то, что предъявление таких исков допустимо при наличии у истца законного интереса в признании такой сделки недействительной. Термин «допустимость» устраняет возникающие противоречия в толковании, прямо указывая на то, что только таким лицам принадлежит право на соответствующее действие.
Таким образом, высшая судебная инстанция вновь исправляет допущенные законодателем неточности, впрочем, в данном случае это действие вполне вписывается в понятие разъяснений. Рассматривая предмет доказывания при разрешении вопроса о наличии у заявителя соответствующего права, необходимо исходить из того, что интерес заявителя должен заключаться именно в признании сделки недействительной без применения последствий.
Как отметил К.И. Скловский, истец «должен доказать не только то, что сделка нарушает его интерес, но и то, что признание сделки недействительной без применения последствий недействительности будет достаточным для защиты его интереса». Особо следует остановится на использованном законодателем термине «охраняемый законом интерес», определение которого в нормативных источниках отсутствует. По мнению ряда авторов, использование такого термина обусловлено тем, что при совершении ничтожной сделки, независимо от того, произведены ли по ней имущественные предоставления, речь должна идти не о нарушении этой сделкой субъективных прав (последние могут быть нарушены предоставлением как таковым, но не самой сделкой), а лишь о возникновении охраняемого законом интереса в устранении правовой неопределенности, возникшей вследствие совершения сделки, и, следовательно, в судебном признании сделки ничтожной.
Примечательно, что по утверждению О.Д. Тузова, являющегося одним из соавторов Концепции развития гражданского законодательства, первоначально в ней было предложено «прямо предусмотреть возможность предъявления требований о признании недействительными ничтожных сделок, которые могут заявляться любым заинтересованным лицом», однако окончательная редакция, как мы видим из анализируемой нормы ГК РФ, была изменена и вместо «заинтересованного лица» введен новый для российского законодателя термин «лицо, имеющее охраняемый законом интерес». Учитывая отсутствие в законодательстве определение данного термина, представляется, что данная замена не позволила достигнуть определенности в установлении признаков субъекта, обладающего правом на предъявление соответствующего требования.
Не устранило такую неопределенность и неоднократно упоминавшееся Постановление Пленума Верховного суда РФ №25, в котором понятие охраняемого законом интереса также не раскрывается. Не наблюдается единства в понимании охраняемого законом интереса и в доктрине. Так, В.П. Грибанов под охраняемым законом интересом понимал потребность, не обеспеченную субъективным правом, но в отношении которой законом предусмотрена возможность правовой защиты. По мнению А.О. Иншаковой, напротив - «интерес является элементом субъективного права, составляет его существо».
2. Проблемы реализации права требовать признания ничтожной сделки недействительной в судебно-арбитражной практике
2.1 Квалификация сделки как посягающей на публичный интерес либо права и охраняемые законом интересы третьих лиц
Среди новелл, введенных в гражданское законодательство Федеральным законом №100-ФЗ, необходимо выделить такое основание для признания сделки ничтожной, как посягательство на публичный интерес либо права и охраняемые законом интересы третьих лиц. При этом, как указывалось выше, ни понятие «публичного интереса», ни различия между «правами» и «охраняемыми законом интересами» непосредственно в законодательстве не раскрыты, что с неизбежностью вызвало проблемы в толковании указанных терминов в правоприменительной практике и необходимость в формировании единого подхода к пониманию их содержания.
Сам термин «посягательство» также вызывает определенный интерес, в первую очередь в силу того, что в гражданском законодательстве он до настоящего времени использовался достаточно редко. Так, о посягательстве упоминается в ст. 150 ГК РФ, предусматривающей защиту нематериального блага путем пресечения или запрещения действий, нарушающих или создающих угрозу нарушения личного неимущественного права либо посягающих или создающих угрозу посягательства на нематериальное благо. Статья 343 ГК РФ упоминает необходимость защиты заложенного имущества от посягательств и требований со стороны третьих лиц. Из приведенных норм не вполне ясно содержание термина «посягательство». Так, представляется затруднительным провести разграничение между посягательством и действиями, создающими угрозу нарушения. Из буквального толкования ст. 150 можно сделать вывод о том, что посягательство понимается законодателем как уже совершенное действие, результатом которого может быть нарушение того или иного нематериального блага в то время, как действия, создающие угрозу посягательства, лишь формируют базу, совокупность формально-правовых условий для посягательства. Таким образом, можно прийти к выводу о том, что термин «посягательство» рассматривается в узком смысле, наиболее близким к которому является, например, понятие «покушение», раскрытое в уголовном и административном законодательстве. В литературе встречаются попытки дать самостоятельное определение понятию «посягательство». Так, по мнению Е.Ю. Качаловой и М.Б. Хузмиева, под посягательством на субъективное гражданское право следует понимать действия, создающие реальную угрозу причинения неблагоприятных последствий для управомоченного лица, которые в случае их продолжения могут привести к существенному нарушению, либо прекращению этого субъективного права.