Соотношение понятий «публичный интерес» и «публичный субъект».
Всегда ли интерес публичного субъекта (например - муниципального образования) сам обладает признаком публичности? По нашему мнению, отождествление публичного субъекта с публичными интересами в контексте выявления оснований для признания сделки ничтожной едва ли оправдано, т.к. далеко не всегда нарушение прав такого субъекта затрагивает интересы третьих лиц, не говоря уже о их неопределенно широком круге, при этом такое толкование ставит субъектов частного права в неравное положение с публичными субъектами.
Несмотря на содержащееся в п. 75 Постановления Пленума ВС №25 разъяснение о том, что само по себе несоответствие сделки законодательству или нарушение ею прав публично-правового образования не свидетельствует об имеющем место нарушении публичных интересов, суды нередко считают, что интересы публичных субъектов также являются публичными.
Так, в одном из дел суд указал, что на заявителе (ФАС России) лежит обязанность доказать, что оспариваемой сделкой нарушены публичные интересы, то есть права и интересы государства, муниципального образования либо неопределенного круга лиц, и такое обращение в суд повлечет за собой их реальное восстановление. То есть суд фактически отождествил понятие публичных интересов и интересов публичных субъектов. Аналогичные по своей сути тезисы содержаться и в ряде других аналогичных актов судов.
Несмотря на то, что контекст использования термина «публичный интерес» в указанных случаях различается (в разъяснениях Верховного суда речь идет о признаках ничтожности сделки, а в приведенных судебных актах - о праве на обращение в суд за защитой публичных интересов), такая вариативность в применении одного и того же понятия, как минимум, не способствует созданию правовой определенности.
Отметим также что некоторые суды используют несколько отличную от приведенных выше формулировку, указывая, что «нарушение прав участников конкретной непубличной корпорации само по себе не может свидетельствовать о нарушении публичных интересов, в том числе интересов неопределенного круга лиц». На наш взгляд употребление признака непубличности в данной аргументации совершенно излишне, т.к. создает ложное впечатление о его значимости для определения публичного интереса.
В то же время, имеются случаи, когда нарушение публичного интереса представляется более явным, однако законодатель, напротив, прямо определяет сделки, в которых такое нарушение имеет место, оспоримыми. В качестве примера можно привести сделки, совершенные под влиянием насилия или угрозы (ст. 179 ГК РФ). Публичный интерес выражает общественные ценности, которые обеспечиваются правом и признаются государством. Положения Конституции (ст. 2, п. 1 и п. 2 ст. 21) указывают, что высшей ценностью являются права и свободы человека, соблюдение и защита которых, а также защита достоинства личности - основная обязанность государства. Представляется обоснованным, что применение насилия к любому члену общества уже является нарушением публичных интересов, однако законодатель относит сделки, совершенные под влиянием насилия, к оспоримым, о чем прямо указано в п. 98 Постановления Пленума ВС №25. Таким образом, к сожалению, проявляются некие двойные стандарты, при которых признак публичности то толкуется излишне широко, охватывая собой любое нарушение нормы права, то практически отрицается в ситуации, когда он, казалось бы, вполне очевиден.
При таких обстоятельствах разграничение ничтожных и оспоримых сделок в зависимости от телеологического толкования характера интереса, на который они «посягают», представляется весьма спорным с точки зрения обеспечения интересов гражданского оборота и соответствия декларированным целям реформы.
В этой связи заслуживает внимание и еще одно знаковое дело, подвергшееся многочисленным обсуждениям (и осуждениям) как практиков, так и теоретиков права. Так, Судебная коллегия по гражданским делам Верховного суда РФ вынесла определение, в котором фактически сделала вывод о недействительности (по мотиву ничтожности) условия договора поручительства, заключенного между банком и генеральным директором должника, о прекращении указанного договора с прекращением трудовых отношений между поручителем и должником.
Указанное Определение вызвало массу обоснованной критики, в т.ч. по основаниям, рассматриваемым в рамках настоящей работы. В частности, в данном судебном акте Верховный суд указал на то, что нижестоящему суду, признавшим такое условие непротиворечащим закону, надлежало указать закон, которым прямо предусмотрена возможность включения условия об одностороннем отказе по исполнению обязательств поручителя, чего сделано не было. Несмотря на то, что статья 168 ГК РФ прямо не упоминалась ни в Определении Верховного суда, ни в последующих актах судебных инстанций, ожидаемо признавших, что такие основания прекращения договора поручительства, как прекращение трудового договора между поручителем и заемщиком (должником) законодательством не предусмотрены, прослеживается явный посыл высшей судебной инстанции - условие договора прямо не предусмотрено законом, следовательно, оно недействительно. Поскольку в рассматриваемом примере ни одна из сторон о недействительности данного условия не заявляла, видимо можно говорить только о его ничтожности, в ином случае суд явно вышел бы за пределы полномочий, давая самостоятельную оценку упомянутому пункту договора. На самом деле ст. 168 ГК РФ в части упоминания «публичного интереса» в данном случае вполне могла бы быть применена судом, который мог усмотреть здесь посягательство на публичные интересы или на интересы третьих лиц.
В этой связи нельзя согласится с мнением В.К. Андреева, утверждающего, что «ныне в нормах закона провозглашается принцип нерушимости сделки, если только ее существо или содержание не нарушают публичные интересы или права, охраняемые законом интересы третьих лиц». Напротив, анализ судебной практики приводит к выводу о том, что в условиях максимально свободного толкования «явно выраженного запрета» и «публичного интереса» приходится констатировать, что, презумпция оспоримости любой противозаконной сделки носит, скорее, формальный характер, в то время как в ГК фактически действует презумпция ничтожности любой сделки, нарушающей закон.
При таких обстоятельствах попытка разграничить «посягательство на публичный интерес» и «нарушение прав публичного образования», нашедшая отражение в формуле - «само по себе несоответствие сделки законодательству или нарушение ею прав публично-правового образования не свидетельствует о том, что имеет место нарушение публичных интересов», выглядит, хотя и оправданной, но не вносящей ясность в рассматриваемый вопрос, т.к., констатируя недостаточность признаков в частном случае, не дает разъяснений относительно того, при каких же условиях их совокупность образует искомое «посягательство на публичные интересы».
Данная проблема, по нашему мнению, могла бы быть решена путем введения более строгих критериев для определения нарушенного интереса, исключив из него понятие публичности и предусмотрев, что ничтожными являются лишь сделки, на ничтожность которых прямо указывает закон. Безусловно, такое регулирование требует внесения дополнительных изменений в специальные нормы права, однако трудоемкость подобного процесса, во всяком случае, будет оправдана приданием презумпции оспоримости реального, а не декларативного характера.
2.2 Предъявление требования о признании ничтожной сделки недействительной лицом, не являющимся ее стороной
Как уже отмечалось, вопрос о наличии правовых оснований, предоставляющих право третьему лицу предъявлять требование о признании ничтожной сделки недействительной, разрешен в ст. 166 ГК РФ неоднозначно. Так, отдельно выделена возможность предъявления требований о констатации недействительности сделки без применения соответствующих последствий, в то же время внесены терминологические изменения в части способа описания субъектного состава лиц, обладающих соответствующим правом. В связи с такими изменениями закономерно возникли и вопросы о том, какими признаками должно обладать третье лицо, заявляющее требование о признании сделки недействительной, различаются ли такие признаки в зависимости от характера требования (с применением или без применения последствий недействительности), а также имеются ли существенные отличия третьих лиц в понимании постреформенной и ранее действовавшей редакции ст. 166 ГК РФ.
Законодатель формально различает состав лиц, обладающих правом на предъявление требований о признании сделки недействительной с применением последствий недействительности и без таковых. Если для первых использованная законодателем конструкция подразумевает необходимость наличия в специальных нормах права, регулирующих отдельные виды сделок, прямого указания на возможность третьего лица обращаться с соответствующими требованиями, то для вторых конструкция более общая и характеризуется наличием охраняемого законом интереса в предъявлении такого требования. Выше мы обращали внимание как на отсутствие прямо предусмотренных законом случаев для первой категории требований, так и на недостаточную проработанность дефиниции «охраняемого законом интереса» для второй. Указанные проблемы ожидаемо привели к появлению фактически нового массива правовых норм, нашедших свое выражение как в официальных разъяснениях высшей судебной инстанции, так и в укоренившихся в правоприменительной практике устойчивых правовых позиций иных судов.
В ранее действовавшей редакции ст. 166 ГК РФ, не предусматривавшей дифференциацию требований по критерию наличия последствий недействительности ничтожной сделки, право на предъявление требований о применении последствий недействительности ничтожной сделки признавалось за любым заинтересованным лицом. При этом возможность предъявления самостоятельных требований о признании сделки недействительной также признавалась правоприменительной практикой. Так, можно отметить правовую позицию Президиума ВАС РФ, содержащуюся в постановлении от 05.04.2011 №15278/10, о возможности применения такого способа защиты как признание недействительной (ничтожной) сделки без применения последствий ее недействительности. В п. 5 Информационного письмо Президиума ВАС РФ от 13.11.1997 №21 также отмечалось, что Кодекс не исключает возможности предъявления исков о признании недействительной ничтожной сделки, а споры по таким требованиям подлежат разрешению судом в общем порядке по заявлению любого заинтересованного лица. Таким образом, ранее действовавшая редакция ГК РФ формально устанавливала единый критерий ко всем субъектам, предъявляющим требования о признании ничтожной сделки недействительной (как самостоятельного, так и в совокупности с требованием о применении соответствующих последствий), определяя таких субъектов как «заинтересованных лиц». В новой редакции ст. 166 ГК РФ требования о применении последствий недействительности и требования о констатации факта недействительности ничтожной сделки рассматриваются как различные, в том числе по субъектному составу. Однако для того чтобы понять, насколько сильно терминологические изменения коснулись содержания предмета регулирования необходимо обратиться к судебной практике. В первую очередь необходимо определить, какой субъектный состав пришел на смену старому понятию «заинтересованного лица» в новой редакции ст. 166 ГК РФ.
Конкретизация (а фактически - изменение правовой нормы) нового субъектного состава приведена в п. 74 Постановления Пленума Верховного суда РФ №25, согласно которому из системного толкования пункта 1 статьи 1, пункта 3 статьи 166 и пункта 2 статьи 168 ГК РФ следует, что иск лица, не являющегося стороной ничтожной сделки, о применении последствий ее недействительности может также быть удовлетворен, если гражданским законодательством не установлен иной способ защиты права этого лица и его защита возможна лишь путем применения последствий недействительности ничтожной сделки. Данное разъяснение в свою очередь подверглось в судебной практике еще большей трансформации, вследствие чего был сформулирован новый, активно используемый судами тезис, - «заинтересованным лицом может быть признан субъект, в отношении которого просматривается причинная связь между совершенными сделками и возможной угрозой его законным интересам, когда его благо, прежде всего, имущественного характера, может пострадать или уже пострадало в результате совершения сделки». Как видим, в современной судебной практике понятие «лицо, указанное в законе», эволюционировало сначала до лица, чье право нарушено и отсутствует иной способ защиты права, кроме как применения последствий недействительности ничтожной сделки, а впоследствии и до «заинтересованного лица», определяемого как субъект, в отношении которого просматривается причинная связь между совершенными сделками и возможной угрозой его законным интересам, когда его благо, прежде всего, имущественного характера, может пострадать или уже пострадало в результате совершения сделки.
Таким образом, через последовательные преобразования и толкования круг лиц, обладающих правом на предъявление требований о применении последствий недействительности ничтожной сделки, вновь вернулся к понятию «заинтересованных лиц», содержавшемуся в прежней редакции ГК РФ. Конечно, можно предположить, что сам по себе такой термин достаточно широк и, возможно, имеет различное содержание. Однако столь широко используемый судами штамп «заинтересованного лица, в чью правовую сферу эта сделка вносит неопределенность» появился не на пустом месте, а представляет собой прямое заимствование из Определения Конституционного Суда РФ от 15.04.2008 №289-О-О.
Несложно заметить, что данное Определение было принято в период действия «дореформенной» редакции ГК РФ. Таким образом, «заинтересованные лица» в понимании ст. 166 ГК РФ в редакции до вступления в силу Федерального закона №100-ФЗ, суть те же самые «третьи лица» в новой редакции той же статьи. То есть сложившаяся судебная практика не видит различий между субъектным составом лиц, обладающих правом на предъявление требований о применении последствий недействительности ничтожной сделки по новому законодательству, и кругом лиц, обладавшим таким правом до реформы.
В этой связи можно сделать вывод, что формальное изменение термина не привело к изменению описываемого им понятия, во всяком случае - применительно к лицам, обладающим правом на предъявление требования о применении последствий недействительности ничтожной сделки.
В отношении лиц, предъявляющих самостоятельные требования о признании ничтожной сделки недействительной, можно отметить следующее. Предоставление определенным лицам права предъявлять требования о признании сделки недействительной без применения последствий такой недействительности является новеллой действующего законодательства (в части закрепления на нормативном уровне). В этом случае, очевидно, говорить о смешении субъектного состава с ранее действовавшей нормой сложнее, хотя бы потому, что в прежней редакции гражданского кодекса возможность предъявления соответствующих самостоятельных требований вообще не предусматривалась, хотя и признавалось судебной практикой. В судебной практике, сложившейся в дореформенный период, встречаются решения, свидетельствующие о том, что, несмотря на отсутствие в законе формальной дифференциации лиц, предъявляющих самостоятельные требования о недействительности сделки и лиц, требующих применения последствий такой недействительности, понятие «заинтересованности» для них различно.