Можно заметить, что в обоих криминологических традициях, как отечественной, так и западной, само понятие неучтенной преступности несёт в себе полицейскую логику борьбы с преступностью: предполагается, что преступности на самом деле больше, чем мы знаем, и задача состоит именно в обнаружении объективно существующей части преступности, скрытой от глаз. Так, сделав доклад о методологии виктимизационных опросов в одном из ведомственных вузов МВД, автор данной работы наиболее часто получал вопросы именно о том, как подобные исследования смогут помочь снижению уровня преступности, или, по крайней мере, уменьшению её латентности. (Надо сказать, что исследования на данных виктимизационных опросов, конечно, содержат ответы на эти вопросы, но никоим образом ими не ограничиваются и к ответу на них не сводятся.)
С точки зрения социологии права, напротив, такое явление как «неучтенная преступность» существовать не может по определению, поскольку преступность конструируется правоохранительными органами. В этом смысле до тех пор, пока деяние не вызвало внимание со стороны уголовной юстиции, и не было квалифицировано как преступное, преступлением оно не является (с юридической точки зрения, как сказано выше, для квалификации требуется еще и виновность). Согласно Д. Блэку, любая девиация, в том числе преступность, определяется через социальный контроль. Если конкретное действие вызывает ответ в виде социального контроля, то его можно считать девиантным [Black, 1976]. Это важно - если какое-то деяние не попало в поле зрения правоохранителей, то его субъект не понесет наказание со стороны правовой системы. Но полностью аналогичное деяние, попавшее в поле зрения правоохранителей, будет иметь последствием государственный социальный контроль, наказание. Здесь социология права обращает внимание на то, что сама вероятность попадания одного и того же деяния в поле зрения правоохранителей варьируется в зависимости от внелегальных параметров. Это различие в словоупотреблении, но оно показывает разные эпистемологические взгляды на то, чем являются события, не прошедшие юридическую квалификацию, но где таковая потенциально могла бы произвести вывод о наличии состава преступления.
Вернемся к проблеме оценки латентной преступности. Одним из основных методов исследования латентной преступности С. М. Иншаков называет именно метод опроса жертв преступлений, также называемый виктимизационным опросом или выборочным обследованием виктимизации [Иншаков, 2009: 115-116]. Для методологически корректного проведения любых опросов требуется специальное внимание к операционализации ключевых понятий. Операционализация - это процесс «перевода» понятий с «языка» исследователя на «язык» респондента. Схему операционализации как перехода от теоретических концептов к эмпирическим категориям хорошо описывает Геннадий Батыгин: «При переходе с концептуального уровня на операциональный, как правило, возникает рассогласование между концептуальными и операциональными определениями. <…> целесообразно “сформатировать” проблему перехода от концептуальных определений к операциональным в виде методического комплекса, где каждому понятию соответствуют переменная и операциональное определение» [Батыгин, 1995: 57]. В случае виктимизационных опросов процесс операционализации особенно значим, поскольку при работе с жертвами преступлений необходимо учитывать особенность этого опыта, приобретённого людьми. Только правильные формулировки анкетных вопросов и их правильная последовательность могут обеспечить исследователям данные, значимые для построения выводов о латентной преступности [Иншаков, 2009: 111-112].
Структура виктимизационного опроса предполагает наличие так называемого скринингового вопроса (или разных скрининговых вопросов для разных типов преступлений). Он направлен на выявление опыта виктимизации у респондента. В зависимости от ответа на скрининговый вопрос, респонденты делятся на две группы: те, кто имеет виктимный опыт, и те, кто его не имеет. Условно эти группы можно обозначить как «жертвы» и «не-жертвы». Именно для жертв предназначена следующая за скрининговым вопросом подробная анкета, содержащая вопросы о всех деталях произошедшего. Не-жертвы представляют интерес только как сравнительная категория, обычно им задаются лишь вопросы об их социально-демографических характеристиках. Таким образом, работа с данными виктимизационных опросов обычно предполагает производство выводов как минимум об одной из двух основных генеральных совокупностей. Во-первых, скрининг позволяет выделить из генеральной совокупности населения (с поправкой на то, что это то население, которое способно быть охвачено опросом) ту его часть, у которой присутствует виктимный опыт - и эта часть является выборкой, отражающей вторую генеральную совокупность, а именно всех жертв преступлений. Следующим важным разграничением уже внутри выборки жертв преступлений становится разделение на тех жертв, которые сообщили в полицию (или иные правоохранительные органы) о произошедшем, и на тех, которые не сообщили. На рис. 1 на примере опроса RCVS (подробнее о нём - далее в работе) представлена структура анкеты виктимизационного опроса с основными развилками и блоками. В больших западных опросах, проводимых методом личного интервью и на более объёмных выборках, структура анкеты выглядит сложнее.
Рисунок 1. Структура анкеты опроса RCVS (2018).
Источник: [Веркеев и др., 2019: 22].
Виктимизационный опрос предполагает опору на слова респондентов как на основной источник информации о множестве правонарушений, совершаемых в обществе. Характер данных накладывает на наши рассуждения все обычные ограничения, касающиеся опросов. Вместе с тем именно опросные данные являются неотъемлемой частью методологии исследования, предполагающей взгляд на преступность глазами не правоохранителей, а простых людей. Понятие «преступление» в данном случае означает событие, которое на основе слов респондента, предположительно могло бы считаться преступлением - сюда попадают все события, вне зависимости от того, можно ли для них примерно определить тип преступления [Кнорре, Титаев, 2018: 3, 9].
Большие виктимизационные опросы на постоянной основе и в наиболее систематизированном виде проводятся с 70-х годов в США (National Crime Victimization Survey (NCVS)) [О'Брайен, 2003; Rennison, Rand, 2006] и с 80-х годов в Великобритании (Crime Survey for England and Wales (CSEW)) [Tilley, Tseloni, 2016]. Также известным и значимым является международный виктимизационный опрос (International Crime Victims Survey (ICVS)), который проводился каждые 4-5 лет в период 1989-2010 гг. более чем в 80 странах [van Kesteren, van Dijk, 2010; van Kesteren, van Dijk, Mayhew, 2014; van Dijk, 2015]. Эта «большая тройка» имеет внутренние различия (особенно заметные в случае ICVS, имеющего целью кросстрановые сравнения), но в целом эти опросы объединяет несколько вещей: регулярность замеров, сложный дизайн выборки и её большой размер (около 100 тыс. человек в NCVS и 35 тыс. человек в CSEW), обширная анкета с массой фильтров и переходов, преимущественно личные (face-to-face) интервью Подробнее о мировом опыте проведения опросов жертв преступлений см.: [Веркеев и др., 2019: 11-13]. .
К сожалению, в России нет практики проведения регулярных виктимизационных опросов, а известные попытки их проведения страдают от тех или иных методологических недостатков, зачастую делающих их непригодными для производства обоснованных научных выводов Более подробно о российской практике проведения опросов жертв преступлений см.: [Веркеев и др., 2019: 15-18]. Основные проблемы можно перечислить так. Для начала, некоторые попытки опросов ограничивались одним городом: Санкт-Петербургом [Гурвич, 1999] или Москвой (ICVS в России). Другие опросы привлекали в качестве респондентов студентов, что не позволяло делать адекватные выводы о населении в целом [Иншаков, 2009]. Попытки проведения виктимизационных опросов со стороны МВД содержали многие нарушения принципов сбора подобных данных. Наиболее обоснованной критикой последних является методический аудит в части качества опросного инструментария и полученных данных, сделанный сотрудниками ИПП [Кнорре, Ходжаева, 2016]. Российские опросные компании (ФОМ, ВЦИОМ, Левада-Центр) иногда включают вопросы о виктимном опыте в свои анкеты, однако размеры выборок и непродуманность опросников не позволяют считать эти опросы эквивалентными действительно качественным виктимизационным опросам. Вопросы о виктимном опыте и обращении в полицию также содержались в отдельных волнах опроса RLMS-HSE Российский мониторинг экономического положения и здоровья населения НИУ-ВШЭ (RLMS-HSE)., но и здесь они являлись лишь частью анкеты, посвящённой массе других тем, что не позволяет получить детальные данные о преступности. Кроме того, практически во всех перечисленных случаях наблюдаются серьезные проблемы с операционализацией концепта преступления в формулировках вопросов - слишком формальный, юридический язык анкеты снижает качество получаемых данных о виктимном опыте.
RCVS 2018
До недавнего времени у учёных не было возможности детально исследовать поведение жертв преступлений в России. В 2018 году ИПП провел виктимизационный опрос с репрезентативной выборкой населения России - Russian Crime Victimization Survey (RCVS) Сбор данных и разработка инструментария проводились при финансовой поддержке АНО «Интерцентр» в рамках договора на выполнение научно-исследовательской работы по теме «Разработка методологии и проведение всероссийского репрезентативного виктимизационного опроса». Основные результаты опроса представлены в аналитическом обзоре Алексея Кнорре и Кирилла Титаева: [Кнорре, Титаев, 2018]. . Данные RCVS были загружены в интернет для свободного доступа Ссылка на данные и кодбук: Knorre A., 2019, Russian Crime Victimization Survey 2018. https://doi.org/10.7910/DVN/C2OTH9. Дата обращения: 20.05.2019.. Из 16818 опрошенных 3001 человек сообщили, что были жертвами как минимум одного преступления за последние пять лет. Именно эта группа респондентов прошла полную анкету с вопросами о всех обстоятельствах и характеристиках произошедшего, а также о своем поведении по поводу инцидента, и, разумеется, о социально-демографических характеристиках.
Опрос проведен весной 2018 года (за несколько недель в марте - мае) по технологии Computer Assisted Telephone Interview (CATI), то есть по телефону с использованием компьютера. Реализована простая случайная выборка российских номеров мобильных и стационарных телефонов, никакие квоты не использовались. Уровень ответов (response rate) «составил 14,1% (что типично для телефонных опросов в России). Доля прерванных интервью - 11,8%» [Веркеев и др., 2019: 19].
Целью опроса было достижение числа в три тысячи респондентов с виктимным опытом (утвердительно ответивших на скрининговый вопрос). Кроме этого, в целях дальнейших аналитических сравнений 3719 случайным респондентам, не заявившим о виктимном опыте, были заданы вопросы социально-демографического блока. От остальных респондентов, в случае отсутствия виктимного опыта, была получена информация о возрасте, поле и населенном пункте. В опросе приняли участие респонденты из более чем 75 регионов России (более 3200 населенных пунктов) [Кнорре, Титаев, 2018; Веркеев и др., 2019].
Вместе с коллегами по ИПП автор настоящей работы активно участвовал в обсуждении и разработке опросного инструментария этого опроса: начиная с первого черновика анкеты, и заканчивая финальными стадиями. Автор также участвовал в контроле качества проводимых на пилотном этапе интервью, и в подготовке базы данных (в частности, вручную внося в базу сведения о населенных пунктах).
Для целей разработки опросного инструментария сотрудниками ИПП была проведена серия качественных интервью с жертвами преступлений. Были охвачены различные события: тайные и открытые хищения имущества разной стоимости, мошенничество, физическое насилие, угрозы и т.д. Основной задачей этих интервью было получение сведений о языке описания, который есть в обществе в отношении преступлений. Автор настоящей работы лично проводил часть из этих интервью. Одним из основных результатов этого этапа стало понимание того, что первичная интерпретация действий как преступлений вызывает большие трудности в том смысле, что люди не могут сходу дать релевантный ответ на вопрос о том, были они жертвой преступлений или нет. Во многих случаях необходимы уточнения относительно предмета разговора, т.к. люди при слове «преступление» могут представлять себе довольно разные вещи. Качественные интервью подтвердили, что разговор о виктимном опыте является сложной задачей, и при разработке опроса необходимо самое пристальное внимание к операционализации исследовательских концептов и формулировкам вопросов анкеты.
Показателен фрагмент из начала одного из качественных интервью, где интервьюер (В) задает один из вариантов скринингового вопроса и следует за реакцией информанта (О), которая требует перехода с формального языка на повседневный (интервью проведено автором, информант - мужчина, 41 год):
В: Можете ли вы сказать, что были когда-либо жертвой преступления?
О: Да я думаю, что нет
<…>
В: Ну смотрите, может у вас когда-либо что-нибудь воровали или крали? Это со всеми более-менее происходит
О: А, ну да, у меня же документы своровали
В: Так, а когда это было? Вы можете подробнее рассказать?
Другим важным результатом стали нарративы о причинах отсутствия мобилизации права со стороны жертв, которые во многом сводились к тому, что люди не видят смысла в обращении в правоохранительные органы и не ожидают от них помощи. В то же время, поскольку интервью специально проводились с людьми разного социального статуса, были заметны различия как в типах инцидентов, с которыми сталкиваются люди, так и в типе их поведения. Так, виктимный опыт кражи со взломом из закрытого сарая с дачного участка или хищения дорогой сумки на улице существенно отличается от систематических избиений. Сильно разнится и реакция полиции и порядок её общения с жертвой в случае, если она решила заявить об этом. Это довольно разный опыт, но объединяет его то, что нарушаются права и, по всем признакам, имеется состав уголовного преступления. В целом качественный этап существенно помог в операционализации исследовательских категорий и конструировании опросника на сензитивную тему виктимного опыта.