Подводя итог рассмотрения этого частного вопроса, Воронцов делал вывод, который затрагивал гораздо более широкий круг проблем деятельности сельских жителей: «Итак, неудобства в расположении надела, отсутствие сколько-нибудь организованного кредита и проистекающая отсюда необходимость продавать труд в самое горячее для земледельца время; условия найма угодий, без которых крестьянину обойтись невозможно; отсутствие древесного топлива; слабое развитие промыслов, на которые бы падала часть расходов по содержанию семьи, - вот целый ряд обстоятельств, препятствующих более или менее широкому применению крестьянами удобрения своих полей» (Там же: 415). Там же, где переделы действительно мешали удобрению полей (часто повторяемый обмен участков, отказ состоятельных крестьян в ожидании ревизии удобрять свои участки и др.), вопрос заключался не в их существовании, а во временной неопределенности их проведения (Там же: 416, 419-420).
В связи с этим Воронцов провел изучение вопроса о сроках общинных переделов. Им был «перелопачен» гигантский фактический материал, который дал возможность сделать заключение, что более чем в половине обследованных общин были установлены продолжительные сроки переделов (от 10 до 20 лет). Около 8-9% назначили средние сроки в 7-9 лет. 13% приняли короткие сроки (от 1 до 5 лет). И только 6% не назначили никаких сроков для следующего передела. Короткие сроки переделов были характерны для общин восточных и южных степей, где земля почти не удобрялась. Общества центральной полосы обычно назначали длительные сроки для переделов (Там же: 422). Устранить недостатки коренных переделов земли Воронцов считал возможным путем назначения для них более длинных сроков нахождения земли в определенных руках, чтобы «удобрение полей сделалось обычным приемом массы членов общины, как скоро они считают его полезным» (Там же).
Что же касается жеребьевок, которые Воронцов считал «наибольшим препятствием сельскохозяйственным улучшениям», то они повторялись все реже и реже, и даже совсем отменялись или на всем поле, или в его удобренной части (Там же: 425-426). Жеребьевки и переделы могли проводиться и при помощи так называемой «подвижки». При использовании такого способа члены общины не получали новых участков, а лишь подвигались, на сколько нужно в одну или другую сторону. В результате такой операции большинство хозяев сохраняли за собой большую или меньшую часть собственного надела (Там же: 426).
В очередной раз Воронцов частными выводами дополнял и расширял собственную аргументацию, направленную на доказательство жизненной силы, стойкости и гибкости общины при решении как хозяйственных, так и связанных с ними социальных вопросов. Даже объяснение такому очевидному недостатку крестьянской агрикультуры, как отказ от унавоживания полей, он находил не в традиционности общинных поземельных правил, а в общем тяжелом экономическом положении крестьянского хозяйства.
Завершив рассмотрение действий общины, связанных с пахотной землей, Воронцов обратился к порядкам пользования ею другими видами угодий: сенокосами, выгонами, лесами и крестьянскими усадьбами.
По данным земской статистики, сенокос имелся далеко не у всех общин. Например, бывшие помещичьи крестьяне получили по реформе 1861 года крайне мало таких угодий. К тому же из-за нехватки пашенной земли часть из них пошла под пашни, часть - для сдачи в аренду. В результате большая часть общин черноземной полосы совсем не имела лугов. В степной полосе этот недостаток возмещался возможностью использовать под сенокосы участки, находившиеся в залежи (Там же: 459).
Сенокос подлежал разверстке большей частью ежегодно. Общинники обращали внимание на урожай травы в данном году и делили луга на неопределенное количество частей, неравных по площади, но обещавших одинаковое количество травы. Эти участки распределялись по жребию между отдельными хозяевами или группами хозяев. Существовали, однако, и общества, которые делили сенокосные угодья не каждый год, а раз в несколько лет, например, вместе с разделом пашни. Другой довольно распространенный способ состоял в уборке покоса всем миром с последующим разделом сена между общинниками. Он использовался в тех местах, где по незначительности, разнокачественности и неудобному положению покоса представлялось затруднительным разделить его между хозяевами (Там же: 461-463).
Пастбища находились в постоянном пользовании только на южной и восточной окраинах России, где и встречалось уравнение их пользования. Здесь площадь, отводимая под пастбища, была обширна, и численность скота служила показателем состоятельности крестьянина. Правда, выявленная земскими статистиками борьба за «урегулированное пользование пастбищами» развернулась, как писал Воронцов, в течение последних 10-15 лет (Там же: 470-471). Общины центральной части страны относились к подобному уравнению прав своих членов довольно индифферентно.
Нормировка использования пастбищ обычно заключалась в назначении числа голов скота, которые предполагалось пустить бесплатно на выпас каждому хозяину, или в обложении каждой головы скота, выпускаемой на общественные угодья, особым сбором. Также практиковался такой способ, как отрезка под толоку от каждого хозяина участка, пропорционального имевшемуся у него скота. Существовало и отведение выгона бедным хозяевам отдельно от богатых (Там же: 471-472).
Но в целом никаких проблем с распределением пастбищ не возникало. Они появлялись только там, где «...по недостаточной величине или по дурнокачественности почвы надела вся земля общества или значительная ее часть обращена в выгон». В таких обществах практиковалась «свалка-навалка» душ. В некоторых из них был поставлен вопрос об отведении части выгона под распашку для «бесскотных хозяев». Здесь каждый хозяин имел право «...пасти на общественном выгоне определенное количество скота (по числу ревизских душ), у кого же скота меньше нормы, тот имеет право пользоваться остальной землей для посева хлеба; уравнение землепользования производится при помощи ежегодно повторяющейся перевалки душ пашенных и выгонных, причем общий размер выгона остается неизменным» (Там же: 472-473).
Усадебная земля имела большую ценность по сравнению с другими угодьями. Права хозяев на нее, естественно, были шире, чем права на пахотную землю. Они выражались в том, что: во-первых, усадьбы считались как бы в частном владении и могли свободно переходить из рук в руки; во-вторых, регулирование владением усадебной землей возникло позднее нормировки пользования другими угодьями; в-третьих, регулирование усадебных угодий совершалось с большим вниманием к интересам владельцев по сравнению с пашней (Там же: 477).
«Вмешательство общины в пользование усадебным угодьем обнаруживается тем ближе к нашему времени, чем позже заселилась местность...», - отмечал Воронцов. Поскольку степная полоса заселялась гораздо позже, то здесь наблюдалась «большая неравномерность усадебных участков отдельных членов» и «присутствие немалого числа посторонних владельцев». Именно поэтому разворачивалась борьба за общинное регулирование усадебной землей. Например, во всех селениях бывших государственных крестьян Славяносербского уезда происходили «горячие споры, всюду крестьяне жалуются на неравномерность в распределении усадебной земли и громко высказываются за изменение таких порядков» (Там же: 478-479, 481).
Уравнение пользования усадебными участками в тех местах, где оно вошло в практику, обычно осуществлялось одним из 4 способов:
1) прямым перераспределением земли между членами общины;
2) расширением участков малоусадебных лиц через обращение под усадебные культуры пахотной земли;
3) уравнением излишнего и недостаточного усадебного участка отрезкой и прирезкой пахотного поля;
4) обложением всей или излишней доли усадьбы особым сбором (Там же: 489).
Из них Воронцов считал наиболее распространенным уравнение усадебных мест путем соответствующего сокращения или расширения пахотного поля. За ним следовал способ отрезок-прирезок угодий. На третьем месте по распространенности находилось обложение усадьбы денежным платежом. И, наконец, использовалось расширение усадебного угодья малоземельных членов общины за счет общинного выгона или пашни (Там же: 490).
Лес представлял значительную ценность для крестьян и как строительный материал, и как топливо. Правда, в Черноземье для отопления использовалась солома, а в степной полосе навоз. По условиям отмены крепостного права, бывшие помещичьи и государственные крестьяне были поставлены в разные условия. Первые были лишены леса, а вторые - сохранили право получения в надел вместе с другими угодьями и леса. Лесные участки бывших государственных крестьян были обложены особым лесным налогом (Там же: 491). Это не спасло от нерасчетливого использования леса. «Крестьяне стали очень быстро сводить леса», не соблюдая никаких правил. «Неверность дохода от земли» заставляла использовать лесные угодья в качестве некоего запасного фонда, к которому «обращались в затруднительных случаях... существования» (продажа с целью уплаты податей, обеспечение продовольствием и т.п.). Однако, по словам Воронцова, ситуация менялась в лучшую сторону: сельские общества стали принимать меры, направленные на ограничение вырубки и на выращивание на месте вырубленного нового леса (Там же: 492).
Лесные угодья распределялись между семьями по тем же единицам, что и пашня. При этом внимание обращалось на то, чтобы уравнять качество получаемых членами общины лесных материалов. Способы такого уравнения отличались чрезвычайным разнообразием. Например, в Московской губернии все деревья, подлежавшие разделу, сосчитывались и делились сообразно их качеству на несколько разрядов. Затем определялось, сколько корней каждого разряда приходилось на душу. Весь выявленный лес делился на доли, а затем бросался жребий. Из приходившейся на группу крестьян доли каждый получал доставшийся ему участок. В расчет принималось все: обхват и длина ствола, его правильность, количество сучков, порода дерева и т.п. Мелкий лес и кустарник разверстывался делянками или полосами, «уравнение душевых участков достигается их увеличением или уменьшением, сообразно качеству поросли» (Там же: 493-494).
Кроме разверстки леса в натуре существовали и другие способы. Некоторые общества определяли время для совместной рубки леса, другие вычисляли количество дров с душевого участка, третьи ограничивали использование леса только запрещением его продажи на сторону. Наконец, встречались и такие общины, которые допускали свободное пользование лесом (Там же: 494-495).
Изучение Воронцовым регулирования общиной непашенных угодий еще раз подтверждало существовавшие в крестьянском мире правила равенства и справедливости. И в этом вопросе они оставались постоянными и неизменными в разных местностях страны. Народнический экономист в очередной раз настойчиво и последовательно проводил эту мысль и стремился закрепить ее в сознании читателей.
Большой интерес для Воронцова представлял вопрос об организационных формах общины. В первую очередь он сопрягался с их эволюцией в настоящем и будущем. Исследователь выделял несколько видов крестьянских обществ. В соответствии с использованной им классификацией, если община занимала целое селение, она называлась простой. Если существовала только в части 36 селения, то именовалась раздельной или дробной. А если в состав общины входило несколько селений или частей - сложной или составной (волостной). В количественном отношении преобладали простые общины, затем следовали раздельные, и реже всего встречались составные.
Раздельные общины были распространены среди бывших помещичьих крестьян. Причиной этому служило то, что при крепостном праве отдельные части селения могли принадлежать разным владельцам. Среди бывших государственных крестьян такие общины образовались путем распадения крупного поселения, ранее составлявшего одну общину, на две или более частей (Там же: 535). Сложные общины, по проведенным Воронцовым изысканиям, существовали в каждом уезде в количестве от 4 до 10. В огромном большинстве они принадлежали к разряду бывших государственных крестьян. Появились такие общины в результате расселения крестьян из одного села без прекращения хозяйственной связи с коренным поселением. В южных регионах страны образование сложных общин являлось естественным моментом колонизации степей (Там же: 538, 541). Таким же естественным моментом являлось и распадение сложной формы общины на простую. Связано это было с тем, что большая величина общины мешала выполнению возложенных на нее функций (сложность проведения общего схода, распределения земли и т.п.) и препятствовала хорошему знанию хозяйственного положения каждого члена общества (Там же: 541). Воронцов указывал, что сложные общины пытались примирить разные противоречия и несогласия с интересами целого союза. Останавливался он и на процессе разложения сложных общин и установлении порядков, приходящих им на замену.
Очень многое в этом процессе, по замечанию Воронцова, зависело от психологических моментов. Если распределение земли между селами делалось с должным вниманием к интересам всех поселений, какими бы мелкими они ни были, «в таком случае сложная община имеет много шансов на благополучное существование. Если же, напротив, крупные села, имея больше голосов, обижают мелкие... при таких и подобных им обстоятельствах в общине будет назревать недовольство существующим, стремление к разделению, которое рано или поздно осуществится» (Там же: 543). В этом отношении спасению сложной общины не могло способствовать даже коллективное владение сенокосными или лесными угодьями. Напротив, оно вело «к еще большим ссорам совладельцев». Причиной этого становилось различное использование угодий (Там же: 544-545).
Однако наряду с распадением сложных и крупных общин Воронцов отмечал и противоположную тенденцию, когда несколько небольших по количеству дворов общин считали возможным и необходимым соединять усилия для улучшения своего состояния. Это наблюдалось, например, при принятии решения о совместном с соседями выпасе скота. При этом требовалось, чтобы было заведено общее стадо и «озимые, яровые и паровые клины всех общин были смежны друг с другом». Такой союз нескольких общин встречался довольно часто. Например, в Московской губернии к нему прибегали % обществ. Следующим шагом в этом направлении становилось уничтожение границы между землями и сведение двух площадей в одну. Но при этом каждая отдельная община получала именно тот размер участка, какой она вложила в общее владение (Там же: 545-546).
В дальнейшем вполне естественным становилось «слитие» нескольких общин в одну при равном разверстании земли между всеми домохозяевами. «Такое соединение, иногда совершаемое на определенный срок, всего легче устраивается в случаях равного у всех общин надела», - писал Воронцов. Естественно, препятствием являлось «резкое различие в имущественной состоятельности разных общин». Однако нередки были случаи слияния двух и более общин, несмотря на различие в величине надела, а «мелкие различия иногда уравниваются денежными приплатами» (Там же: 547).
Рассматривая различные варианты эволюции форм общины, Воронцов не напрямую, в значительной мере опосредованно, но настойчиво проводил мысль о том, что на подобные действия способен отнюдь не стагнирующий, а, напротив, полный сил институт народной жизни.
Затаенные, но вместе с тем существенные потенции проявлялись и в пользовании несельскохозяйственными общинными угодьями. Воронцов останавливался на таких вопросах, как эксплуатация крестьянским миром имевшихся на его землях каменоломней, залежей глины, торфа, рыбной ловли, мельниц и т.п.