В тех случаях, когда такие угодья использовались не для извлечения дохода, а только для удовлетворения потребностей членов общества, община не применяла строгих правил регулирования. А вот «Там же, где сбыт на сторону изделий доставляет производителям порядочный доход или грозит истощением нужного самим крестьянам материала, общество нередко вносит ограничения в право пользования угодьем, запрещая продажу продуктов на сторону, облагая добычу его известным сбором, развертывая угодье между членами по принятому для разверстки земли основанию и т.п. В тех случаях, когда это возможно, общество извлекает из принадлежащего ему угодья доход путем сдачи его в аренду под разработку» (Там же: 551).
Вода играла в хозяйственной жизни крестьян существенную роль и служила «объектом особых мероприятий:
1) как предмет потребления в крестьянском быту и хозяйстве;
2) как источник для другого предмета потребления - рыбы;
3) как источник двигательной силы» (Там же: 555-556).
Каких-то особых правил в использовании воды не существовало. В том случае, когда требовались затраты денежных средств и физического труда для рытья колодцев, устройства запруд, плотин и содержания всех этих сооружений в исправном состоянии, община развертывала их по душам, дворам и т.п. Но существовала и строгая регламентация в случае недостатка водных ресурсов.
Рыбные ловли или предназначались для использования членами общины, или для сдачи в аренду, но при условии предоставления общинникам права ловли рыбы небольшими снарядами. В первом случае практиковались совместные ловли всеми крестьянами. Интересный пример такого пользования ловлями несколькими деревнями давала Наровская волость Ямбургского уезда, где берег разбивался на 12-15 участков, соответственно числу прибрежных деревень. Ширина участка несколько превышала ширину невода (около 200 сажень). Лов совершался целую зиму артелью из 10 человек обоего пола (Там же: 557).
Эксплуатация воды в качестве двигателя была сопряжена со значительными затратами, и поэтому могла быть доступна только немногим членам общины. А общество, пытаясь извлечь выгоду, сдавало берега реки в аренду под постройку мельниц. Практиковались и другие способы - строительство собственной мельницы и наем для ее эксплуатации мельника, переход в собственность общины сооружений бывших арендаторов, покупка мельниц на стороне. Поскольку берега реки принадлежали разным владельцам, то нередки были случаи принадлежности мельниц разным обществам (Там же: 559).
Однако общие интересы общины далеко не всегда проявлялись и закреплялись в совместной практике крестьян. Негативные последствия индивидуалистических тенденций явно просматривались в приводимых Воронцовым данных об общественных запашках в разных регионах страны. Цель их создания состояла или в заполнении хлебных магазинов, или в удовлетворении различных временных или постоянных мирских нужд, в число которых входили: жалованье священникам, низшим должностным лицам, средства для оплаты арендованной земли, для поддержки училищ, для содержания сирот, дряхлых и т.п. (Там же: 562). Уже перечисление целей, на которые предназначались средства, получаемые с общественных запашек, свидетельствовало о непостоянстве их использования и существования. И это подтверждалось историей их организации и функционирования. Общественные запашки появились еще в дореформенное время преимущественно у государственных крестьян и военных поселян. После отмены крепостного права они стали быстро исчезать. Главным в уничтожении общественных запашек являлось их устранение как «средства для пополнения продовольственных магазинов» (Там же: 563-564). Подобные факты были весьма распространенными, но не повсеместными. В некоторых местах общественные запашки сохранились, но развиваться им предстояло в сильно изменившихся условиях: во-первых, исчезла посторонняя власть, настаивавшая на учреждении запашек, во-вторых, сильное распространение получило крестьянское малоземелье, в-третьих, происходило «резкое расчленение» общины на богатых и бедных (Там же: 565). При опросе крестьян по вопросу организации общественных запашек в пореформенное время выяснилось, что они появились «не по свободной инициативе обществ, а под влиянием со стороны, по совету помещика или мирового посредника, по предложению земства, “по предписанию волости” и т.п.» (Там же: 567).
Так, из 169 опрошенных обществ трех уездов Саратовской губернии 146 высказались против общественной запашки и только 23 за нее. Причины такого отношения заключались в сложности привлечь крестьян к совместной работе в тех местах, где многие лица уходили на сторонние заработки, где существовало устойчивое нежелание отводить под общественную запашку часть надела. Несмотря на то, что сторонники общественной запашки настаивали, что трудом легче сделать взнос в хлебный магазин, это мнение не встречало поддержки большинства общины. Хотя «работа для крестьянина всегда не так ценна, как продукт ее, уже выраженный в конкретной форме», каждый вносивший запасной хлеб, писал Воронцов, «смотрит на вложенное им зерно как на свою собственность и требует, чтобы оно пошло не нуждающемуся, а ему, всыпавшему». Наряду с этим было «замечено, что между богатыми и кулаками встречается больше противников, чем сторонников общественных запашек, а между бедными - наоборот» (Там же: 568-569, 571).
В результате оказывалось, что «общественные запашки, по крайней мере имеющие целью образование хлебных запасов, распространены почти исключительно в сравнительно редко населенной, степной полосе». Под них отводились надельные или арендованные земли. В первом случае - мироплатимая или нарочно отрезанная с соответствующим уменьшением наделов всех хозяев. К арендованной земле прибегали преимущественно бывшие помещичьи крестьяне, главным образом дарственники, лица, получившие наименьший надел. В среднем крестьяне на юге страны выделяли по 1 десятине от 7-8 дворов (Там же: 572-573).
В большинстве случаев под общественную запашку отводили лучшие и наиболее близкие к поселению земли. Но там, где к общественным запашкам было весьма скептическое отношение, под них выделялись худшие и дальние участки. «Обработка земли, находящаяся под общественной запашкой, - писал Воронцов, - производится или наймом, или собственным трудом членов общины. Первый вид встречается сравнительно редко и применяется или ко всем операциям, или только к некоторым» (Там же: 574-575). Наиболее распространенным способом обработки запашек Воронцов считал «исполнение каждым хозяином тех работ, какие возможны по его 40 хозяйственной состоятельности... Чаще всего встречается порядок, при котором на хозяевах, имеющих скот, лежат только работы, требующие участия последнего, а на бесскотных - исполнение остальных работ» (Там же: 576). «Принятое распределение работ, - отмечал народнический экономист, - не всегда строго соблюдается, причем наичаще, по-видимому, встречаются случаи, когда зажиточные хозяева берут на себя больше работы; в некоторых случаях это делается потому, что они имеют особые выгоды от пользования общественной толокой» (Там же: 577). Работа на общественной запашке распределялась или между хозяевами, или частями общества. Распоряжение хозяйственными действиями лежало или на сходе, или на особо выбранных для этой цели лицах. За неисполнение возложенной на хозяев работы в некоторых общинах крестьяне штрафовались водкой или деньгами. Также в некоторых общинах денежным сбором облагались хозяева, отсутствовавшие в поселении и поэтому не принявшие участие в работе (Там же: 578).
При всем сочувствии Воронцова к совместным работам крестьян объективное рассмотрение использования общественных запашек не давало ему права сделать вывод об их широком распространении. Скорее, наоборот, напрашивалась констатация сдержанного, если не сказать настороженного, отношения крестьян к внедрению подобной практики.
А вот такие общественные предприятия, как осушение болот, устройство прудов и лиманов для орошения полей, расчистка лесов, укрепление летучих песков и т.п., Воронцов широко освещал и активно пропагандировал. Эти хозяйственные работы не принадлежали к числу обязательных повинностей, таких как починка мостов и дорог, устройство изгородей вокруг полей. Но имели они не меньшее, если не большее значение для развития самодеятельности общин. Такие работы производились или личным трудом всего общества, или наймом. Трудовые или финансовые затраты распределялись в большинстве случаев по надельным душам.
В нечерноземной России чаще всего практиковалась осушка болот для обращения их в покосы. Например, в Московской губернии число деревень, принимавших участие в подобных мероприятиях за десятилетие (в 1880-е гг.), колебалось от 180 до 200 (14-16% всех деревень) (Там же: 580).
Не менее масштабными были работы и по орошению лугов, садов, образованию водохранилищ. Например, в Новоузенском уезде коллективным трудом общин было устроено до 1000 прудов (для водопоя скота или для орошения лугов) и несколько сот колодцев. По мнению Воронцова, слабая сторона орошения полей состояла в том, что работы совершались без руководства специалистов и нередко заканчивались неудачей (Там же: 582-583). Подобный вывод был вполне объясним, учитывая принадлежность народнического экономиста к сторонникам так называемой «теории малых дел», в которой существенное место отводилось деятельности квалифицированных земских служащих.
Воронцов посчитал необходимым затронуть и вопрос о действовавшей в общине разверстке платежей, которые, как правило, раскладывались на землю по тем же единицам, что и разверстка участков. Правда, в некоторых местностях степной полосы, где крестьяне имели возможность арендовать большое количество земли и держать много скота, именно скот начинал становиться лучшим показателем зажиточности крестьянина (Там же: 587-588).
Рассмотрение содержания книги Воронцова позволяет отнести ее к категории фундаментальных работ и согласиться с большинством оценок Чупрова, приведенных в начале статьи. Действительно, по охвату материала, детальности и скрупулезности проведенного анализа она не имела себе равных. И это на фоне того, что в пореформенное время наблюдался буквально обвальный рост интереса к общинной проблематике. Достаточно сказать, что «если к 1850 г. о сельской общине в России было издано только четыре работы, а к 1855 - пять, то за пятилетие с 1856 по i860 г. - 99, а к 1880 - 546. По другим библиографическим подсчетам, за 18761904 гг. вышло в свет более 2 тыс. книг и статей, посвященных сельской общине» (Александров, 1976: 3).
Благодаря проведенному исследованию Воронцову удалось убедительно доказать, что община не являлась рудиментом прошлого, как считали представители либерального и марксистского течений общественной мысли. В процессе социально-экономической эволюции пореформенного времени она сумела не только сохранить присущие ей в течение веков функции защиты сельского мира, но и выработать новые средства, направленные на реализацию принципов равенства и справедливости, на адаптацию жителей деревни к условиям рыночной экономики. Община активно сопротивлялась проникновению товарно-денежных отношений, однако эффективность этих средств уже не везде и не всегда была высокой. Явно обозначившаяся индивидуалистическая тенденция, на что совершенно справедливо указывал народнический экономист, все более набирала силу и угрожала разрушением общинной организации.
Для доказательства своей позиции Воронцов активно использовал позитивистский принцип экспозиции материала, включавший широкое представление примеров, иллюстрировавших выдвинутый аргумент. Причем это делалось не только в тексте, но и в качестве приложений к определенным разделам книги. Автор словно пытался объемом информации подавить любые сомнения в отношении проведенной им интерпретации собранных сведений. И во многом оказывался заложником избранного подхода.
Пример не является доказательством. Собранные факты требуют не только группировки, но взвешенных и дополняющих друг друга выводов по каждому разделу. А Воронцов сознательно и намеренно воздерживался от этого, оставляя ответы на многие возникавшие вопросы размышлению читателей. Не представил он и обобщающего заключения сочинения. В результате, несмотря на намерение автора осветить весь комплекс проблем, связанных с существованием общины, книга приобрела характер очерковости.
Да и обратился Воронцов в первую очередь к распределительно-производственной функции общины, которая представлялась ему, несмотря на неоднократно подчеркиваемую объективность экспозиции материала, наиболее приемлемой для крестьянского мира и наиболее обеспечивающей существование сельских жителей по законам справедливости и согласия. Воронцов отнюдь не отрицал наличие индивидуалистических тенденций, которые набирали силу в пореформенной общине. Напротив, он опасался их, указывал на борьбу середняков за сохранение традиционных отношений. Однако в его исследовании преобладали в лучшем случае все более ослабевавшие надежды на спасительную силу общинной организации хозяйства.