По мнению Воронцова, этому процессу способствовало три главных обстоятельства: Генеральное межевание конца XVIII века, реформа государственных крестьян графа П.Д. Киселева и специальное пореформенное межевание.
Генеральное межевание XVIII века отводило землю не каждому однодворцу отдельно, а целому селению. Ее разверстание отдавалось на откуп крестьянам. Из-за запутанности поземельных отношений и малоземелья крестьян наделы стали выделяться по количеству душ (Там же: 30-31).
Новый толчок этому процессу придало благожелательное отношение общины к реформе графа Киселева, которая в фискальных целях подчиняла однодворцев закону о круговой поруке в платеже податей. В этом отношении желание властей совпало с желанием народа, а «предложение правительства совпало с мыслью большинства» (Там же: 33).
Наконец, третья причина - размежевание пореформенных десятилетий, направленное на уничтожение чересполосицы. Поводом для него, как правило, становилась запутанность вопроса о праве на землю, чрезмерная дробность участков и неравномерное распределение земли, приводившее к недостаточности земельных угодий для пропитания семей. Большинство обществ пришло к выводу о правильности решения поравнять землю по ревизским душам (Там же: 35).
В том, что в большинстве случаев удалось достаточно безболезненно решить вопросы с размежеванием, Воронцов видел свидетельство развития «...социальных чувств в населении и отсутствии того индивидуализма, развивающегося на почве частной собственности, который является большим препятствием к мирному разрешению поземельных отношений». При этом он добавлял: «Но если, не ограничиваясь единовременным переделом земли, общество вводило его в обычную практику, это доказывает нечто большее, чем социальную покладистость населения; оно свидетельствует о сочувствии массы к идее, определяющей тот или другой склад социальных отношений» (Там же: 36-37).
Конечно, переход к общинному владению был сложным, требующим решения подавляющим числом голосов крестьян. Во время его обсуждения на сходах сталкивались интересы многоземельных и малоземельных общинников. В конечном итоге главным становилось мнение середняков, которое и перевешивало чашу споров. В целом, как считал Воронцов, «переход четвертного землевладения в общинное совершается потому, что последняя форма быта считается массою, лучше удовлетворяющей его потребность в настоящем и будущем» (Там же: 43). «В тех случаях, когда переход на души совершался не целым обществом, несогласные отделялись и составляли особое общество, обыкновенно владеющее землей на четвертном праве.» (Там же: 47).
В отношении возможности перехода от четвертного землевладения к общинному в 1890-е годы Воронцов был более скептичен. Оно представлялось ему «гораздо более затруднительным, чем это было ранее, когда вдобавок ко всему прочему и самая земля не имела большой цены. Что же касается стремления к такому превращению, то оно существует в значительных размерах» (Там же).
Кроме четвертных Воронцов остановился и на судьбе других групп крестьян, владевших землей на подворном праве. В первую очередь к ним относились так называемые «вольные хлебопашцы». Став собственниками земельных участков по указу 1803 года, они к концу XIX века, согласно сведениям, имевшимся у Воронцова, в подавляющем числе владели землей на основе общинного права (Там же: 49). К общинным порядкам также перешли и ранее владевшие землей подворно иностранные колонисты в Тираспольском, Одесском, Бердянском, Острогожском уездах (Там же: 53-54).
Среди русских крестьян, владевших землей на условиях подворного права, числились и некоторые крестьянские общества, получившие земли в семейное наследственное владение в Поволжье от правительства. Так, в Самарском уезде имелось 103 таких общества, образованных в 1840-1860-х годах, когда власть хотела испытать, как среди переселившихся крестьян привьется эта форма владения. По земско-статистическим опросам, из 59 таких деревень в Петропавловской волости 56 заявили, что они хотели бы перейти на передел земли по душам. Причины подобного решения крестьяне видели в том, что «“много стало безземельных”, “пьяницы и ленивые хозяева много земли продают”, “друг у друга полосы запахивают, и на это обществу нельзя жаловаться”, “сильные домохозяева отбивают землю у слабых”». В указанных деревнях идея о равномерной разверстке земли поддерживалась безземельными и малоземельными крестьянами, а в некоторых обществах за нею выступало большинство населения (Там же: 54-55).
Все рассмотренные Воронцовым способы обращения крестьян к коренным переделам земли объединяло относительно недавнее начало их использования. С одной стороны, для него это служило свидетельством признания сельскими жителями эффективности наделения равными по своему качеству участками. С другой стороны - подтверждалась самодеятельность сельского мира в решении принципиального и жизненно важного вопроса сохранения согласия и взаимопонимания среди земледельцев. Вывод напрашивался сам собой: если в таких масштабах крестьяне выбирали общинную форму, значит, речь не могла идти об их косности и приверженности старине.
Идея передела в общине, по наблюдениям Воронцова, продолжала жить и развиваться в течение 30 лет, минувших после отмены крепостного права. Правда, она получила разное воплощение у бывших государственных и помещичьих крестьян.
Государственные крестьяне давно выработали обычай периодического перераспределения земли. Еще в дореформенную эпоху переделы совершались, как правило, в момент ревизии, в связи с чем эти явления слились в крестьянском сознании в одно целое. Передел превратился в такой же акт государственной инициативы, как и ревизия, как «санкционированный каждый раз в глазах народа верховной властью или как совершавшийся в определенный момент», поэтому он «проходил спокойно, без споров и замешательств» (Там же: 57). Отсутствие ревизий после 1858 года заставило государственных крестьян изменить свои взгляды и считать передел актом не общественным, а мирским, когда сроки переделов зависели от воли отдельной общины. Но для такой перемены в мнениях потребовалось 20-30 лет (Там же: 58).
Иную картину представляли убеждения помещичьих крестьян. При крепостном праве разверстание находилось в руках мира только оброчных имений. В барщинных хозяйствах все определялось волей помещиков, которые отдавали предпочтение разверстанию земли по тяглам. Поскольку барщинные имения преобладали, то Воронцов вполне резонно указывал, что в дореформенную эпоху крестьянин «в большинстве случаев не знал свободного регулирования землепользования» (Там же: 61).
Получив свободу, бывшие помещичьи крестьяне оказались перед выбором единицы разверстания отведенной земли. Главным стало отношение повинностей к доходности полученного надела. В Малороссии или в местностях, где земля окупала платежи (Херсонская, Курская губернии, южные уезды Рязанской, Орловской губерний и др.), крестьяне перешли от традиционной тягловой системы к ревизской разверстке земли и продолжали ее использовать в начале 1890-х годов. Главным вопросом в этих местностях являлось отношение к коренным переделам земли как средству уравнения членов общины (Там же: 61).
В другой группе уездов, где доходность земли была не столь очевидна, крестьяне использовали несколько приемов уравнения наделов. Вначале крестьяне попытались отказаться от тяглового разверстания и по примеру соседних государственных крестьян перейти к ревизской системе. И там, где различие между реальными и ревизскими душами не было разительным, там «распределение земли... хорошо удовлетворяло требованию соответствия величины надела потребностям семьи в пропитании», и сама система сохранялась надолго (Там же: 61-62). Участки земли, оставшиеся незанятыми после смерти или отлучки члена общины («выморочные» или «переселенческие»), легко брались родственниками или даже посторонними по согласованию с заинтересованными лицами. Община практически не вмешивалась в поземельные отношения, а землевладение приобретало почти подворную форму. Воронцов считал, что «такое состояние не благоприятствовало развитию общинного духа; общинный инстинкт (насколько таковой существовал у крепостного крестьянина), общинная мысль не имели импульсов к работе; частная инициатива и самостоятельность по отношению к земле получили широкое развитие» (Там же: 63-64).
Напротив, там, где платежи не соответствовали доходности, ревизская разверстка не давала желаемого результата, а община сталкивалась с новыми проблемами. Хозяева некоторых участков отказывались от предлагаемой земли. Если их количество было достаточно велико, то приходилось брать в расчет состоятельность 14 семьи и способность управляться с землей. В ход шел способ разверстки «по силе», «по работникам». Тем самым корректировалась ревизская система. Иногда это происходило сразу, иногда к ней приходили постепенно через перераспределение оставленных наделов со слабых семей на сильные. Осуществлялось это путем так называемых «свалок-навалок» (Там же: 64). По своей сути данный процесс означал возвращение к прежней тягловой системе. Распространен он был в северной и центральной части Рязанской, в Самарской и Московской губерниях (Там же: 68-69).
Но на этом поиски наиболее приемлемой формы разверстки земли не закончились. В 1880-е годы доходность наделов стала возрастать, а арендные цены на землю повысились. Крестьяне, ранее отказавшиеся от надельной земли, а чаще их дети, стали требовать ее вернуть. Естественно, подобные действия не могли не встретить сопротивления тех крестьян, которые пользовались их участками, когда земля была дешева, а повинности высоки. В большинстве случаев мир считал справедливым возвращение наделов. В результате «в некоторых общинах, - писал Воронцов, - ревизские наделы были многим возвращены; в других - требование их привело к переделу земли по ревизским душам или по наличным; в-третьих - дело пока находится в неопределенном положении и может кончиться либо возвращением некоторых наделов, либо общим равнением земли» (Там же: 71).
Сущность обозначившихся противоречий Воронцов видел в столкновении производительной и потребительной норм разверстки общинной земли. Именно для реализации распределения угодий по производительной норме служили периодические «свалки-навалки» (Там же: 73). Однако с ростом доходности земли это средство потеряло смысл, поскольку главным стало приведение «размеров семейных участков в соответствие с числом едоков; но для удовлетворения этой цели пригоднее другое средство - общие (а не частные) коренные переделы» (Там же: 77). Слабой стороной «свалок-навалок» являлось то, что они вели к неустойчивости семейных участков и развивали «сильную и нецелесообразную» чересполосицу. Воронцов отдавал предпочтение общим переделам по нескольким причинам. По его мнению, «подушная разверстка земли, имеющая целью обеспечение продовольствия семьи и принимаемая общинами там, где земля дает чистый доход, может сохраняться неизменною очень долго, как потому, что крестьянин приобретает средства существования отработкою не только своей, но и наемной земли, и недостаток надела может пополнять арендой или доходом с промысла, так и потому, что сжимание и расширение потребления мало отражается на общем ходе хозяйства, - а известно, что крестьянин гораздо больше дорожит интересами производства, чем потребления» (Там же: 78).
Описав основные формы разверстания земли у государственных и бывших помещичьих крестьян, Воронцов фиксировал несомненный факт того, что первая категория крестьян начала переход к переделу земли по душам в первой половине 1870-х годов, когда были зафиксированы только единичные случаи. В конце 70-х - начале 80-х годов XIX века это стало у них всеобщим явлением (Там же: 79-80). Бывшие помещичьи крестьяне пришли к этому позднее. Принципиально важным для народнического экономиста являлось то, что этот процесс, хотя и развивался медленнее, чем у бывших государственных крестьян, но приобрел всероссийские масштабы.
Однако, констатируя этот несомненный, как ему казалось, факт, Воронцов отнюдь не был склонен представлять его в виде бесконфликтного процесса. Напротив, община представлялась ареной, на которой шла постоянная, то затихающая, то вновь разгоравшаяся борьба за переделы. Воронцова интересовали мотивы, в том числе и психологические, которыми руководствовались противники и сторонники переделов.
К числу первых относились семьи с большим числом умерших душ, а также кулаки-мироеды, захватившие в свои руки наделы переселенцев и других общинников. Указывал Воронцов и на объективную причину несогласия на переделы, которая объединяла состоятельных и бедных членов общины: «Где плоха почва или очень тяжелы платежи, там против передела стоят бедные и малоземельные крестьяне, думающие, что им трудно будет справиться с большой тягостью, связанной с расширением их участков» (Там же: 102).
Аргументы против переделов у бывших государственных и бывших помещичьих крестьян разнились. Первые напирали на то, что раньше передел всегда совпадал с проведением ревизии, следовательно, передел по инициативе мира является незаконным (Там же: 103). Состоятельные крестьяне из числа бывших помещичьих указывали на тот факт, что многоземельные сельские жители понесли большие траты в виде издельной повинности, выкупных и оброчных платежей, когда земля еще не стоила столь дорого. Кроме того, обращали внимание на неодинаковую степень обработки и удобренности участков разных семей (Там же: 104). В ответ на эти замечания сторонники переделов утверждали, что эксплуатация большего, чем полагалось, количества земли давно окупила понесенные траты, в то время как лица, имевшие ее меньше, чем полагалось, понесли гораздо большие потери, арендуя недостающие угодья (Там же: 108).
Воронцов был прекрасно осведомлен, что разногласия среди общинников отнюдь не выливались в формы академической дискуссии. Для доказательства справедливости собственной точки зрения противники переделов не ограничивались простой агитацией, а грозили «насилием, даже смертоубийством», иногда прибегали «к прямым подлогам и обманам», пытались задержать проведение передела «подкупом, опаиванием и т.п.». Вывали случаи, когда недовольные переделом отказывались брать предназначенный им 16 участок земли и в знак протеста «засевали старые полосы» (Там же: 110-111). Сторонники переделов также не стеснялись в средствах, использовали насилие, чтобы «добиться составления законного большинства». Прибегали они к угрозам и к «выволочкам». Еще одной из форм насилия Воронцов считал пассивное сопротивление, когда безземельные крестьяне отказывались отбывать повинности (Там же: 111-112).