Стоит отметить, что сам Рейган и до инцидента 1983 г. мало верил в возможность мирного сосуществования двух систем. Знаменитая речь от 8 марта 1983 г., произнесенная президентом во Флориде перед Национальной ассоциацией евангелистов, стала своего рода кульминацией в развитии советско-американских отношений в 1980 - е гг. Американский президент назвал советскую власть тоталитарной, стремящейся к разрушению всего старого путем мировой революции, подчинившей мораль интересам классовой борьбы, и, в конечном итоге, сам СССР - "империей зла"243. Открытое обвинение Советского Союза в распространении всего "зла" в современном мире, а также, вполне понятное противопоставление "злу" "добра" в виде государства с христианскими ценностями в лице США, стало своего рода политическим кредо Рейгана.
Несмотря на взаимную неприязнь двух идеологических полюсов, в 1980-е гг. параллельно начинает формироваться иное мировоззренческое поле. Оно было связано с осознанием опасности новой Мировой войны, которая может уничтожить человеческую цивилизацию; а также с появлением проблем глобального характера (экологическая, проблема бедности, различные эпидемии и т. д.). Американский общественный деятель Ричард Рони пишет: "Все государства, включая Соединенные Штаты и Советский Союз, должны исключить использование насилия в своей внешней политике. Пока одни страны считают, что другие могут в критической ситуации развязать войну, нельзя рассчитывать на значительное сокращение или уничтожение ядерного оружия. Ядерные державы, особенно США и СССР, должны показать друг другу и всему миру пример последовательного стремления к разрешению конфликтов без войн и насилия. Соединенным Штатам и Советскому Союзу следует приступить к использованию техники и средств, идущих на гонку вооружений, для разрешения главных проблем стран третьего мира - голода, болезней, попрания человеческого достоинства. Они должны работать вместе со всеми над устранением глобального кризиса - угрозы истощения жизненно необходимых природных ресурсов. Обе страны должны сосредоточить усилия на удовлетворении запросов своих собственных граждан. Это означает создание стабильной экономической системы, которая позволила бы всем людям продуктивно в ней участвовать. Это означает создание такого общества, в котором люди могли бы свободно выражать свои идеи и мнения, чтобы активно участвовать в формировании собственной судьбы"244. Конечно, такая точка зрения не была преобладающей ни в американском, ни в советском обществе, однако постепенно число сторонников данной концепции начало увеличиваться. Британский посол в СССР (позже - в России) Родрик Брейтвейт воспринял Горбачева, еще до избрания его на пост генсека, как человека, способного "наладить в советской системе то, что в ней сломалось". Интересно, что именно среди западных общественных деятелей и политиков присутствует оценка Горбачева как политика, его риторики и дипломатической деятельности. Возможно, это есть часть традиции оценки образа политического лидера - его харизматических качеств. Среди отечественных работ, посвященных перестройке, данной проблеме практически не уделяется место. Брейтвейт отмечает отличия Горбачева - политика от его предшественников на посту генсека: "Познакомившись с Горбачевым, нетрудно было понять, почему г-жа Тэтчер решила, что с ним можно иметь дело. Его первые беседы с ней и Джеффри Хау [политический деятель, консерватор, в то время - Министр иностранных дел и по делам Содружества (1983 - 1989 гг.). - П. Я.] в декабре 1984 года продемонстрировали поразительную разницу между ним и его предшественниками. Это был человек, который в отличие от Брежнева полностью владел информацией, мог говорить без помощников, причем уверенно, живо, умно. Было очевидно, что ему нравится полемизировать с госпожой Тэтчер. Даже те из нас, кто видел сухие официальные отчеты, могли почувствовать, как это было интересно"245.
Похожий "портрет" Горбачева рисует и немецкий политик и ученый Эгон Бар. Он отмечает смену стиля и формата речи, освобождение ее от "партийных стереотипов". Но, наиболее удивила Бара "суть разговора, имевшая глубокие политические последствия в мировом масштабе"246. Суть эта сводилась к сокращению ядерных вооружений, связанному с возросшей опасностью истребления всего человечества. И Горбачев, по мнению немецкого политика, сыграл одну из важнейших ролей в этом процессе. Бар говорит о Горбачеве:
"Он был единственным человеком в мире, который, обладая властью, сумел построить на этих идеях свою политику, приведшую к эпохальным изменениям на нашей планете... Конечно, Горбачев не задабривал Запад; он руководствовался интересами собственной страны... Горбачев принял на себя ответственность в ситуации, когда руководство утратило свободу маневра: поступать одновременно и по обязанности, и по желанию. С позиции сегодняшнего дня решение избавить страну от непосильного бремени можно расценить исключительно как государственную мудрость"247.
В связи с тем, что отношения с Западом выходили на новый этап, начинавшиеся преобразования Горбачева воспринимались с двух разных ракурсов, но, в целом, абсолютного доверия к советской политической системе, тем более, к неожиданным преобразованиям, не было никогда. Горбачев - политик был сразу воспринят как "глоток свежего воздуха" для достаточно консервативной советской политической модели. Первые его выступления в качестве главы государства сразу рисовали перед западной прессой и руководством образ "нового", "иного" политика. Этот факт не мог не настораживать политические силы Запада. "Империя зла", ярко обрисованный враг в массовом сознании, становилась более непредсказуемой с появлением нового лидера. И несмотря на то, что дух реформаторства с первых выступлений Горбачева и далее прослеживался все более четко, практически никто не был готов воспринимать Михаила Сергеевича как демократического руководителя. С другой стороны, учитывая очевидное недоверие к СССР, для Запада было наиболее предпочтительным видеть в начинавшихся реформах "уступки", на которые идет советское руководство из-за внутреннего кризиса. Такая позиция была характерна и для самого американского президента. Он не раз отмечал, что реформы в СССР могут означать как хитрость со стороны Советского Союза, так и реальные изменения политической системы. Даже в июне 1987 года Рейган неоднозначен в своей оценке перестройки: "Сейчас, кажется, даже Советский Союз, хотя и с оговорками, начинает осознавать значение свободы. Мы много слышим из Москвы о новой политике реформ и гласности. Часть политических заключенных выпущена на волю. Некоторые иностранные радиостанции уже не глушатся. Ослаблен государственный контроль над рядом производственных предприятий. Что это? Начало глубоких перемен в советском обществе? Или символические жесты, рассчитанные на то, чтобы убаюкать Запад ложными надеждами? Или попытка укрепить советскую систему, ничего в ней не меняя по существу? Мы приветствуем перемены и гласность, ибо считаем, что свобода и безопасность идут рука об руку, что лишь расширение свободы человека способно укрепить дело мира во всем мире. У Советского Союза есть возможность убедительно продемонстрировать свое стремление к свободе и миру"248.
Очевидно, что по мере трансформации идеологии внутри Советского Союза, трансформировалось и восприятие Горбачева и перестройки западным руководством и обществом. Интерес к советскому лидеру выражался через публикацию его выступлений 249. Также, Горбачев нередко обращался к американскому народу по телевидению, что выводило советско-американские отношения на широкое обсуждение во всем мире. Новый формат отношений с Западом способствовал развитию все новых форм диалога между двумя системами. Например, можно отметить совместную советско-американскую летнюю акцию 1987 года под названием "Поход за мир" по маршруту Ленинград - Новгород - Калинин - Москва. Такая акция была призвана обратить внимание человечества на угрозу ядерной войны. А для отношений СССР и США подобное мероприятие было одним из первых в своем роде.
Постепенно перестройка в Советском Союзе начинает оцениваться уже не как нечто непредсказуемое и, поэтому опасное, а как ряд преобразований политической системы, приведших к налаживанию диалога по ряду внешнеполитических вопросов. М. Тэтчер была тем политиком, которые изначально с значительной долей скептицизма относились к горбачевским реформам. Однако, ее позиция постепенно трансформируется. Уже в 1987 году Тэтчер видит определенные результаты реформ и не говорит о их непредсказуемости. "Сейчас я лучше представляю, каковы его [Горбачева П. Я.] надежды, вижу, какая серьезная задача стоит по перестройке вашего общества. Мы желаем вам всего самого наилучшего в этом деле. Мы надеемся, вы добьетесь успеха"250. - говорит премьер - министр в интервью советскому телевидению в марте 1987 года.
Но подобная риторика оставалась актуальной лишь только до момента распада СССР. Оценивая попытку реформ в Советском Союзе уже после 1991 года, Тэтчер не раз акцентирует внимание на бесперспективности реформирования самой советской системы 251. В связи с этим, теряется значение каких - либо шагов Горбачева по стабилизации положения в СССР и модернизации социалистической идеологии. И, несмотря на достаточно положительную оценку личности советского лидера и его деятельности как политика, Тэтчер сохраняет свою позицию относительно изначально неверных мировоззренческих ориентиров самой коммунистической идеологии.
Однако, нельзя полагать, что оценка реформ в Советском Союзе западными политиками и исследователями сводилась исключительно к тезису об абсолютной нереформируемости социализма. Данное утверждение подвергает сомнению американский советолог Стивен Коэн, который считает, что сама идеология не является элементом жестко детерминированным. В любой теории, по мнению автора, важное место занимает элемент альтернативности и выбора 252. Так, для Советского Союза альтернативность заключалась в возможности трансформировать ряд общественно - политических институтов, методов осуществления государственной политики и т.д., при этом оставаясь государством, стремящимся к коммунизму. Коэн критикует довод о нереформируемости СССР, который основан на доказательстве через следствие или "ретроспективном детерминизме" (система нереформируема, так как она доказала это своим крушением в 1991 году, что было заранее предопределено)253.
В исследованиях американского советолога особое место уделяется именно процессу реформирования советского общества, ведь Коэн не считает перестройку заранее тупиковым путем, по которому пошло правительство. Он отметил последовательность важнейших изменений в идеологии, которые сказались и на дальнейшем развитии государства:
1) постепенная замена жестко - социалистических идеалов идеалами "универсальными" (которые могли быть характерны и для либерально - демократических идеологий);
2) постепенных переход к "необязательности" идеологии, появление политического плюрализма, отказ от диктатуры КПСС.
Объективным, по мнению автора, был тот факт, что результаты преобразований получились совершенно различными: от быстрых изменений в столицах и Прибалтике до "торможения" в остальных регионах. С этим фактором были связаны наибольшие трудности при осуществлении реформ. Однако, и это является еще одним аргументом Коэна против теории о нереформируемости СССР, Горбачев начинает процесс перераспределения власти от КПСС к парламенту, президенту и Советам. Исследователь считает, что нельзя сводить существование советской системы к существованию коммунистической партии, ведь КПСС не была однородной; наличие разных взглядов на реформы говорило о возможности изменений, которые были бы поддержаны частью аппарата 254.
Но, несмотря на возможность модернизации советской системы, Союз все же распался. Почему? Как объясняет это американский историк? Коэн выделяет несколько тезисов о причинах гибели СССР, которые подвергает критике:
1) Распад СССР был предопределен изначальным "дефектом" системы. По поводу изначального "дефекта" системы Коэн высказывался совершенно однозначно: это противоречит принципу историзма и означает мышление "постфактум", то есть, оценивая события прошлого, историки видят заранее предопределенность тех или иных событий 255.
2) Система разрушилась под напором антисоветской революции "снизу" (демократической или национальной). Коэн отмечает, что в демократическом движении внутри РСФСР и национальных движениях в республиках не было серьезного потенциала для разрушения системы 256. В случае с РСФСР исследователь говорит о преобладающих прокоммунистических настроениях среди населения. А в случае республик отмечает, что зачастую понятие "суверенитет" подменяется в исследованиях понятием "независимость", что влечет к ошибкам в оценке общественно - политических настроений. Кроме того, подтверждением является результаты референдума о новом союзном договоре весной 1991 г.
3) Распад связан с экономическим коллапсом, что постепенно начало разрушать основы советского строя. Коэн отмечает, что кризис 1990 - 1991 гг. стоит рассматривать как кризис переходной экономики, а потому неправомерно считать саму советскую экономику нежизнеспособной, так как еще в 1989 году наблюдался рост показателей 257.
4) Перестройка вышла из-под контроля, разрушив основы советской системы. Эту причину распада СССР автор сводит к череде обстоятельств, повлиявших на действия правительства в тех или иных ситуациях. Например, достаточно важную роль, по мнению американского советолога, играет характерная для Горбачева - политика черта, а именно - отказ от насильственных методов осуществления государственной власти. Эта черта, в свою очередь, повлияла на ряд принятых (или не принятых, соответственно) важных политических решений, определивших дальнейшее стечение обстоятельств. Поэтому, тезис о "вышедшей из - под контроля" политике отвергается Коэном.
5) Виновниками распада СССР стали политические лидеры: Горбачев и Ельцин. В данном случае Коэн не склонен считать, что субъективный фактор определил происходящие в СССР процессы. Однако, он отмечает, что такой политик, как Горбачев, был, в определенной степени, совершенно не типичным советским лидером. И, несмотря на стремление автора к объективизации причин распада СССР, он все - таки приходит к выводу о немалой роли личностей в истории Советского Союза: "Несомненно то, что эти двое [Горбачев и Ельцин. - П. Я.] сыграли взаимосвязанную роль в событиях, которые за какие - то шесть лет привели к исчезновению государства, ещё в 1985 г. казавшегося нерушимым"258.
6) Виновниками распада СССР были представители партийной номенклатуры. Данный тезис напрямую не отрицается исследователем, однако он не считает, что влияние небольшой группы партийной "верхушки" было определяющим и сыграло главную роль в процессе развала советского государства.
В целом, позицию американского исследователя относительно причин распада СССР можно охарактеризовать как многофакторный анализ. Стивен Коэн не выделяет преобладающей "первопричины". Он раскладывает последний период существования СССР на ряд событий, которые в равной степени определили дальнейшее будущее государства. Стоит отметить, что в западной историографии перестройки превалируют две точки зрения относительно данного периода советской истории. Первая, более популярная, представляет собой теорию, основанную на гипотезе об изначальной нежизнеспособности советской системы, что в итоге привело к неминуемой гибели государства. Такой точки зрения придерживается, например, французский историк Николя Верт, который видит в крушении Союза несомненный прогресс политической системы в сторону демократии 259. Вторая точка зрения, которой придерживается вышеупомянутый историк Стивен Коэн, основывается на признании многофакторного подхода при рассмотрении вопроса о распаде СССР. В связи с наличием различных точек зрения относительно причин распада Советского Союза, имеет место и различная оценка самих реформ Горбачева. Но в западной традиции, в отличие от отечественной, преобладает положительная их оценка как элементов демократизации политической системы.
Достаточно интересно проследить трансформацию отношения западной общественности к советскому лидеру и государству в целом. Несмотря на наличие очевидных стереотипов о СССР, постоянно поддерживающегося образа "врага", многолетнего противостояния в различных сферах, общественное мнение на Западе, в определенной степени, реагировало на Горбачева и его политику. Начиная с недоверия, опасений и увеличивающегося страха перед неопределенностью, заканчивая, нередко, открытой поддержкой демократических инициатив. Перед переговорами в Женеве в 1985 году в США был проведен социологический опрос на тему отношения населения к мирным инициативам, исходящим от СССР. Более 60 % опрошенных тогда полагали, что это лишь уловка со стороны советского правительства, которому нельзя доверять 260. Далее, уже после переговоров, лишь 48 % считали, что с приходом к власти Горбачева политика СССР не изменилась; остальные же опрошенные склонялись больше к тому, что некоторые изменения все же произошли. Из них 31 % считал, что изменения носили либеральный характер 261. К 1987 году, несмотря на отчасти сохранившееся недоверие к Горбачеву, число респондентов, которые положительно оценивали изменения в СССР, выросло до 52 %262. Эта динамика свидетельствует не только об изменении риторики Рейгана относительно СССР и его лидера, но и о некоторой перемене в образе Советского Союза в массовом сознании западного общества.