Несмотря на то, что в стране образовалась автономная область для дискуссий и обмена мнениями, как пишет Д. Калугин, влияние власти все еще ограничивало темы полемик и сохраняла ограничения для характера общения, в том числе и обсуждения актуальных вопросов в литературе. Одним из главных инструментов для публичной полемики была сатира, в которой писатели иронизировали над манерой литературных противников (пародии Сумарокова на Ломоносова, Петрова на Новикова).
Уже в конце XVIII века из литературных споров была исключена внешняя инстанция, а поле литературной сферы начало автоматизироваться. Вмешательство власти было направлено на придание литературным спорам «нормализованного» характера и превращения литературы в механизм для воспитания общества. Самым репрезентативным примером здесь является показательная полемика сатирических журналов «Трутень» и «Всякая всячина» Н. И. Новикова, которые издавались при негласном участии императрицы (во втором издании она же числилась главным редактором). Сатира была предметом многих споров - этот разоблачительный жанр, работающий на вызове обиды, ссоры и провоцирующий немедленный ответ, в силу самой своей природы балансирует на грани допустимого - недопустимого, что по понятным причинам требовало дополнительного контроля в царской России.
В XIX веке стратегии публичной политики государства стали значительно сложнее, но выполнение главной функции государства (поддержание общественного порядка) все еще требовало строгого контроля содержания издаваемых литературных и публицистических произведений. Диалог между государством и его гражданами в таком виде мы можем считать только отдаленным прототипом публичной сферы, так как необходимым условием публичной сферы является равенство составляющих ее субъектов, равноправие мнений и действий Арендт Х. Vita activa, или О деятельной жизни / Пер. с нем. и англ. В. В. Бибихина; Под ред. Д. М. Носова. СПб.: Алетейя. 2000.. В одной из статей в журнале «Знамя» Г.П. Федотов описывает состояние литературы к концу ЧЙЧ века следующим образом: «На последнем «национальном» этапе -- а, казалось бы, он должен был вдохновлять художника -- русская литература дошла до пределов наивной беспомощности и дидактизма; следствие утраты последних остатков свободы» Федотов, Г.П. Россия и свобода. Знамя. 1989. 12. С. 197-214.. Кроме этого, он отмечает, что человеческое лицо советская литература стала приобретать только на исходе 20-ых годов, что говорит о том, что не всякий писатель к этому времени остается «рупором государства», как у живого человека, у него возникает потребность открыто вступать в дискуссию.
В ноябре 1905 г. было издано «Временное положение о русской печати и свободе слова», отменяющее любую предварительную цензуру и разрешающее учреждать собственные газеты и журналы. После этого события отечественная сатира достигает пика своего развития - издавалось более трехсот юмористических изданий, преимущественно либерально-демократические («Бич», «Плеть», «Скорпион», «Пулемет», «Жупел», «Пощечина» и т.п.). И хотя многие из них просуществовали недолго, но среди них существует образец сатирического искусства - журнал «Сатирикон», в котором печатались талантливые сатирики: А. Аверченко, Н. Тэффи, Саша Черный. В 1925-м году после учреждения Госиздата вводятся цензурные требования. Ужесточение цензуры мотивирует писателей активно использовать приемы эзопова языка, разработанные, например, в творчестве Н. В. Гоголя и М. Е. Салтыкова-Щедрина. В 30 - 40-е годы происходит осознание реалий тоталитаризма в публицистике, что выражалось, прежде всего, в смене объекта сатирического изображения: теперь это уже не только пошлость и мещанство, как было прежде, но вся социальная система. Эволюция сатиры советского периода такова, что после ее периода отсутствия во времена сталинской эпохи мы можем судить о ее «растворении» и модификации в различных жанрах. М. В. Покотыло в своей статье «Сатира в контексте русской литературы 20 в.»: онтологический статус и функции» заключает: «Поскольку «аверс» культуры эпохи Сталина - героика и резонерство, ее «реверсом» следует признать именно сатиру, ведь сатирик находится внутри общества, которое обличает, не имея цели кардинально изменить такой социум, принимая его нормы, он апеллирует к рациональному. Таким образом, сатирик - всегда резонер, отправной точкой рассуждений которого является уже установленный порядок» Покотыло, М.В. Сатира в контексте русской литературы ХХ В.: онтологический статус и функции. Вестник Челябинского государственного педагогического университета. 2014. №8..
В советское время язык, особенно публичный, претерпел существенные изменения - он стал «зеркалом» происходящего в стране - скупой, однотипный и местами неуместно элитарны. Анализируя язык и власть в предсоветские времена, Д. Калугин отмечает, что наравне с суждением о существовании нескольких Советских Союзов, можно заключить и о существовании нескольких отличающихся публичных советских языков, каждый из которых был инструментом приверженцев различных направлений одного политического течения. Вахтин, Н., Фирсов, Б. «Синдром публичной немоты»: история и современные практики публичных дебатов в России. Новое Литературное Обозрение. Глава 4. 2017. Однако ни один из них не был нейтральным, поскольку как и текст, ни один из возможных общественных языков, существующих в контексте определенной эпохи, идеологии и ценностей не может не иметь отпечатка этих факторов, влияющих на поддержку идеологии через язык. Несмотря на то, что в общественном сознании «новояз» тесно связан с культурой публичных обращений к народу, общественных обвинений и доносов, автор напоминает, что не все языки Советского Союза были связаны со стигматизацией врага и ненавистью, а были и такие варианты (особенно характерные для первых лет советского периода), которые были направлены на «модернизацию» языка с учетом западного опыта, а не ограничивались одной лишь «большевизацией». Так, например, в 1924 году журнал «Время» опубликовал статью «Деловой язык», которая основывалась на отрывке публикации из британских журналов и в которой критикуется чрезмерное употребление неуместных подробностей и использование искусственного языка, который впоследствии и станет основой советского общественного языка, который в свою очередь также станет объектом насмешки в советской сатире.
В книге М. Леноу «Ближе к массам» в рамках рассмотрения советской журналистики как политического института к способу выражения своего мнения и участия в публичной дискуссии относят и письма читателей как инструмент диалога с властью. Однако мы не можем согласиться с этим тезисом, поскольку в таком варианте коммуникации между коммуникатором (автором письма) и реципиентом (читателями журнала, и, возможно, представителями власти) присутствует преграда в виде возможной частичной цензуры в лице сотрудников редакции, которые следуют редакционной политики и служат коммунистической идеологии в целом, что не позволяет нам узнать все возможные мнения на страницах периодического печатного издания. В своей статье Д. Калугин отмечает еще один вид публицистической практики, которая повлияла на литературные документы 1920-1930-х годов, образующие прототип публичного диалога - практики сочинения дневников. Для коммунизма язык стал также и интегрирующим фактором, формирующим общественное мировоззрение, идеологию и сознание. «В рамках советской идеологии имела место быть полная трансформация языковой реальности, то есть замена одной языковой парадигмы на другую, основанную на принципах коммунистической идеологии, находящейся в оппозиции существующим установкам, а новая языковая система была основана, прежде всего, на политических элементах» Нагапетян, К.Ж. Бытие воображаемого в языковом пространстве русского коммунизма. Омский научный вестник. 2011. №1.. В. Г. Чукавин в своей работе «Язык тоталитаризма» Чукавин, В.Г. Язык тоталитаризма [Электронный ресурс]. URL: http://zhumal. lib. ru/c/chukawin_wladimir_gennadxewich/iazyktotalitarizma.shtml (дата обращения: 02.01.2019). пишет, что язык советской эпохи - это новояз.
Также В. Г. Чукавин упоминает факт того, что тоталитарная идеология посредством тоталитарного языка сформировала определенный тип тоталитарного мышления. По его мнению, язык стал убогим, однотипным, он превратился из инструмента ограниченной группы людей бюрократов-идеологов в язык целого народа. Однако в эти монотонные тексты (как письменные, так и устные) неуместно внедрялись образы и метафоры, связанные с античностью. Это не делало язык более возвышенным или многогранным, а просто помогало охарактеризовать те или иные явления посредством использования знакомых каждому советскому человеку образов (каждый понимал семантику выражения «троянский конь», хотя мог и не знать подробности Троянской войны). В данном случае юмористические жанры в отличие от античных времен, когда они были репрезентированы как нечто возвышенное, становятся примером приема-минус - вместо создания и использования новых метафор, которые могут быть не считаны народом из-за недостаточной интеллектуальной подготовленности, применяются шаблонные античные образы.
В целом происходящее внутри публичной сферы как и все ее функции объединяется единой целью - попыткой поддержания в обществе атмосферы сопричастности граждан и демократизма Habermas, J. The structural transformation of the public sphere: An inquiry into a category of bourgeois society. MIT press/ 1991.. Несмотря на то, что в Советском Союзе частная сфера отсутствовала как таковая, и все институции принудительно были устремлены к публичности, эта публичность не могла быть синонимична публичной сфере в политическом смысле. Советская публичность не была направлена на расширение состава участников политического процесса, а внешний диалог, который мог бы стимулировать решение общественных проблем и в котором бы в равной степени соединялись частные и публичные интересы, был попросту невозможен. Единственной возможной альтернативой такой коммуникации можно назвать сатирическую литературу и публицистику, так как они позволяли завуалированно поднимать общественные вопросы, а их распространение выходило за пределы внутригруппового диалога.
Писатели-сатирики были единственными (не считая политических деятелей и приближенных к ним), кто имел право почти открыто (прикрываясь литературными приемами) вести публичную дискуссию на равных на всех трех уровнях (автор-читатель, автор-другой автор, автор-государство). Таким образом, мы можем привести ряд аргументов, подтверждающих тот факт, что в условиях Советского Союза вид диалога автор-государство может быть назван суррогатом публичной сферы:
· Автор имеет возможность поднимать общественные проблемы.
· Автор может облачать социальные явления и критиковать поступки отдельных личностей.
· Автор имеет право заявить об этом публично (односторонне передавать сообщение через публикацию не только рядовому читателю, но и представителю власти).
· Автор неподконтролен государству, а значит, может оппонировать государственной позиции, создавая таким образом почти полноценный диалог, хоть и односторонний.
· Альтюссер определяет идеологию как «представление о воображаемых отношениях индивидуумов с реальными условиями их существования», мы можем утверждать, что социальная пародия отлично подходит под это определение, делая ее инструментом идеологии.
·
2. Античность как источник социальной пародии
2.1 Пародия и сатира в античности
Мы рассмотрим основные элементы структуры, конфликты и место пародии в древнеаттической пародии. Пародия в современном понимании «сатирического разоблачения» отличается от трактовки этого жанра, идущей от александрийских ученых схолиастов, представлявших пародию как «перенесение слова из трагедии в комедию» вне зависимости от собственно комической окраски Забудская, Я.Л. Трагедия глазами комедии: о принципах пародии у Аристофана. Индоевропейское языкознание и классическая филология, 2010. №1.. Исследователи заключают, что главной причиной зарождения пародия в литературе, начиная с VI в. до н.э., стал «художественный отклик на кризис родоплеменной общины и начало формирования полисной системы».
У античной пародии было три главных области пародирования: первая - это представители власти и политики в современном значении этого слова, вторая - коллеги по цеху и предыдущее поколение драматургов, третья - образование и образованные жители полиса, особенно с научной несдержанностью. Аристотель называл основными категориями драмы подражание и стремление к знанию. Сократ же говорил, что серьезное должно соседствовать со смешными для удачной риторики повествования. При этом смешное относилось к искусству низменному, в то время, как серьезное - к высокому.
Привлечение цитат использовалось не только ради комического или сатирического эффекта, это может быть составная часть классического элемента пародии, где создается контраст оригинального текста с формой или с контекстом как раз-таки через противопоставление «высокого» и «низкого», старого и нового, благочестивого и пахабного - все эти антитезы работают на принцип нарушения читательских ожиданий Rose, M.A. Parody: ancient, modern and post-modern. Cambridge University Press. 1993.. Получается, что античное понимание «пародии» скорее восходит к «подражанию» или «имитации», в то время, как непосредственно комическое наполнение пародии в античности оказывается на втором плане, автоматически реализующееся благодаря несовместимости двух противоположных планов и контрасту.
Г. Ч. Гусейнов в книге «Аристофан» Гусейнов Г. Ч. Аристофан. М.: Искусство. 1981., анализируя аристофановские комедии с точки зрения жанра, пишет, что применение понятия «политическая сатира» к пьесам древнегреческого комедиографа - парадоксально. Согласно его утверждению, термин «политическая сатира» в современном понимании не имеет ничего общего с греческой реальностью 5-4 вв., поскольку в ту эпоху «политика» включала в себя все виды деятельности при жизни в гражданской общине, включая семью, ремесла, обряды. Вторая область античной действительности, которая часто подвергалась пародированию - это авторы трагикомедии и лирических произведений («…Можно ли полагаться на благонамеренность сих писателей? Не они ли поносили недавно Перикла? Не они ли не щадят и Клеона? Так что им Еврипид?!..»).
Мы не должны забывать, что в античности не только комедия, но трагедия была пародийна (т.к. в предыдущей части мы заключили, что пародия может быть лишена черт юмористической литературы и смехотворных элементов). Трагедия так же, как и комедия, изображала социальную реальность, полководцев, правителей, или же беды, с которыми сталкивались рядовые жители полиса, как, например, у Агафона. Г.Ч. Гусейнов также пишет и о родстве жанров комедии и трагедии: «…комедия, допущенная на государственные драматические состязания спустя несколько десятилетий после появления там трагедии, самим своим названием претендует на столь близкое родство с последней, что той уже никогда не избавится от этой родни: комедию называли в просторечии «тригодией». Каждое «новвоведение» в структуре трагедии молниеносно было перенято и комедией - введение третьего актера на сцене Софоклом, внедрение второго хора пьяниц на сцене как высмеивание Кратетом эсхиловской сатировской драмы «Кабиры». Когда же трагики перенимали у коллег те или иные приемы для своих постановок, комедиографы тут же обвиняли их в плагиате. Еврипид же осмелился «украсть» целого персонажа - со временем комедийный Геракл в его произведениях превратился в настоящего героя. Таким образом мы можем отметить размывание жанровых особенностей уже в античности в контексте всеобщего обоюдного пародирования.