Но руки должен я блюстиДля лука, девушек и лиры.
Гумилев наполняет пьесу упоминанием мифологических существ (кентавры, сатиры, дриады). Но финальное упоминание сатира в пьесе не случайно:
А сыночек-то в шерсти и с рогами,Хуже самого последнего сатира.
Эта отсылка к сатировской теме переносит реплику на пародийно-жанровый уровень. В Древней Греции по окончании трех трагедий показывалась сатировская драма, которая повторяла проблематику трагедии, но в травестийном варианте. Помимо этого, здесь Гумилев отсылает к вакхической драме Анненского, где развернутый сатировский пласт играет центральную смыслообразующую роль Шелогурова, Г. Н. Гумилев в диалоге с И. Анненским (пьесы „Актеон”,„”. „Отравленная туника”). 2014.. Таким образом, включение персонажей? античных мифов расширяют общий? мифологический? контекст и используются для более яркой иллюстрации жанровой пародии и конфликта эстетических идеи? современников.
Мениппея К. Вагинова «Козлиная песнь» (1928) изображает жизнь писателей и поэтов 20-ых годов 20 века. Его название на древнегреческом означает «трагедия», но содержание романа скорее трагикомично. Заглавие отсылает нас к древнегреческой культуре еще и потому, что сатиры служили Дионисы, а козлиные шкуры были одним из атрибутов дионисийских ритуалов. Амбивалентность романа по отношению к комичному и трагическому восходит к мениппее и снова приводит нас к культу плодородия, согласно которому, поклоняющиеся идолу должны были одновременно оплакивать его и сквернословить Орлова, М.А. Жанровая природа романа Константина Вагинова «Козлиная песнь». СПб.: Doctoral dissertation. 2009.. Как мы помним, одна из версий происхождения термина «сардонический смех» имеет обрядовую этимологию, когда умирающий смеется в ходе умерщвления, демонстрируя радость в честь будущего воскрешения (а смерть Феникса наступает в огне, но он не перестает улыбаться).
К. Вагинов иронизирует над бытовой реальностью, в которой существуют представители различных литературных течений, с помощью остранения и обильных отсылок к классической литературе. О. Шиидина, анализируя «Козлиную песнь», рассматривает единство «высокого» и «низкого» Шиидина О. О карнавальной природе романа Вагинова “Козлиная песнь”. Анна Ахматова и русская культура начала XX века: тезисы конференции. Russian Literature,. 1991. №30. С. 273-283.: «мира профанического (исторически узнаваемой реальности)» и «мира сакрального (пространства культуры)». Действительно, К. Вагинов удачно удается создать ощущение несоответствия разговоров, которые ведут литераторы со средой, в которой они живут. Тептелкин на лекциях призывает «выйти из связанного по рукам и ногам классицизма», однако, по словам автора, даже за кипятком в столовую ходит в окружении сатиров и нимф, а по утрам представляет себя новым Одиссеем, который «борется против века». Пародирует писатель и попытку изобрести универсальный язык советской власти, приводя в романе размышления о том, как Муссолини бы учредил Академию по отысканию нового универсального наречия и для жителей новой Римской империи и для академиков. Писатель ассоциирует всех писателей и философов с культурой эллинизма (соблюдением традиций), а советских общественных деятелей с римлянами (создателями новой империи). Если заглянуть глубже за иронию и сарказм, можно увидеть критику К. Вагинова в его романе о том, что нельзя построить новое через разрушение старого, которое все равно будет преследовать «строителей» новой «культурной империии».
Воскрешение и перерождение культуры является ключевой темой романа. Революция и утверждение советской власти автор сравнивает с переломным моментом в истории римской империи, называя Петербург Римом, а Неву - Тибром и иронически повторяя вергилиевское прославление города. Автор высмеивает и тех, кто держится за старые традиции, и, в то же время, реконструирует взгляд эллинистов, изображая новое поколение пионеров, которые поют песенки о том, как построят новый мир и поедут на моря. У творческой интеллигенции же планы посерьезнее: они «духовно плюют» на проходящих пионеров, отвергая все старое («без всякого гуманизма, будущие истинные представители средневековья, фанатики, варвары, не просвещенные светом гуманитарных наук»), пытаясь создать новую, «правильную» культуру («мы разовьем интеллектуальный сад, насадим плоды культуры»). На протяжении произведения двое главных героев-петербуржцев (неизвестный поэт и филолог) общаются с эксцентричными представителями интеллигенции (у каждого своя история и сюжетная линия, раскрывающаяся параллельно с другими), преимущественно тяготеющим к символизму, периодически пытаясь самоутвердиться как последние представители «эллинистической культуры». Все второстепенные персонажи напоминают теофрастовские маски, автор выделяет по одной главной черте литераторов, которые демонстрируются через диалоги и их привычки. Таким образом К. Вагинов рисует литературное общество тех времен, состоявшее преимущественно из идеалистов, не принявших революцию, которым варварски пытаются навязать новую культуру. Критик И. Сергиевский увидел в романе заявление о гибели поколения дореволюционной интеллигенции и давал произведению определение «поэтического трактата», который можно рассматривать в контексте русской литературы как «определенный этап на пути к овладению трудным жанром идеологического романа».
Из главы к главе мы видим насмешки над литературным сообщество через аллюзии к античной мифологии в репликах персонажей, которые связывают истории всех знакомых неизвестного поэта и филолога. К. Вагинов делит персонажей на «идеалистов», «самозванцев» и «реалистов», которые соотносятся с представителями символизма, акмеизма и ОБЭРИУтами. Так как сам писатель входил несколько поэтических секций, «Козлиную песнь» можно расценивать в том числе и как автопародию (каковой, возможно, была аристофановская комедия «Война мышей и лягушек»). В дневнике И. Бесалаева можно найти подтверждение, что К. Вагинов списал всех своих героев с реальных петербургских литераторов Литвинюк М.А. Автор и герой в романе К.Вагинова "Козлиная песнь". Классика и современный литературный процесс: Тезисы докладов Всероссийской конференции (23-26 мая 1995 г.). Орск. 1995. С.21. (Тептелкин - литературовед Л. В. Пумпянский, Долматова - пианистка М.В. Юдина, Сергей К. - Сергей Крейтон, Асфоделиев - П. Н. Медведев, Свечин - С.А. Колбасьев и т.д.). пишет, что ирония К. Вагинова по отношению к своим героям не жесткая и не саркастичная, как будто он отчасти разделяет их взгляды и сам принадлежит к описываемому обществу. Гоффеншефер, В. Рецензия на: Конст. Вагинов. Козлиная песнь. Молодая гвардия. 1928. №12. С. 203. Более 10 раз в романе упоминается имя Филострата - то Тептелкин ищет его«Жизнь Аполлония Тианского», то видит образ неопифогарейца и даже слышит его голос. Интересно еще и то, что Филострат прославлял «фантазию, которая является более мудрым творцом, чем подражание», через эту аллюзию К. Вагинов мог упрекать своих героев и коллег за слепое подражание эллинизму. Писатели-петербуржцы в романе мечтают, чтобы Филострат написал их биографию и тем самым восславил бы и увековечил в истории, как когда-то сделал известным Аполлония.
Славу, о которой мечтали герои «Козлиной песни», Л.Л. Раков, В.В. Парин и Д.Л. Андреев обеспечили героям псевдоэнциклопедии «Новейший Плутарх» Андреев, Д., Парин, В., Раков, Л., 1991. Новейший Плутарх. Иллюстрированный биографический словарь воображаемых знаменитых деятелей всех стран и времен. 1991. (1950). в которую вошли биографии вымышленных «известных личностей» в различных сферах - от дрессировщика до дипломата. Считается, что во время написания Андреев продолжал поиски духовно-религиозные искания символизма при написании иллюстрированного справочника в камере Владимирской тюрьмы Дашевская, О.А. Поэтика нонсенса в философском дискурсе: Шуточные произведения В. Соловьева и «Новейший Плутарх» Д. Андреева. Вестник Томского государственного педагогического университета. 2011. №7..
Уже из названия мы понимаем, что авторы «Новейшего Плутарха» вступают в полемику с древнегреческим писателем, обновляя под условия 20 в. представления о том, чем занимаются и как живут выдающиеся личности. Энциклопедия Андреева - по форме и смысловому наполнению произведения скорее спорит с Плутархом. Все элементы биографий являются выдумкой, но каждая из них - индивидуальна и не имеет «пары», как у Плутарха. В этом решении по построению текста можно увидеть саркастичный намек на индивидуальность и неповторимость каждого деятеля. Пародирует коллектив авторов не язык Плутарха, а энциклопедический стиль: сокращения и сноски работают на усиление комического эффекта. Более того, все фигуранты оригинальных плутарховских жизнеописаний имеют историю, в которой зафиксированы все этапы жизни - от рождения до смерти. Д. Андреев же включает в свою энциклопедию различные «периоды жизни» своих героев выборочно. Псевдоэнциклопедия отчасти является и антипародией: Д. Андреев в «Новейшем Плутархе» комично излагает идеи, на которых построена его собственная философская системы, развитая в других произведениях (например, в словаре упоминаются «главные герои» основного корпуса «Розы Мира»).
В жизнеописании Ящеркина Е. Л. Л. Раков подтрунивает над мыслителями и философами, упоминая в биографии педагога и автора «сознательного инфантилизма» очевидный отголоски тезисов Руссо и неожиданный толчок, после которого он «явил изумленному разуму картину мировой жизни в новых соотношениях и закономерностях». Философская тематика затрагивается и в отрывках о других псевдоличностях: Рамадасе А. Ч., Гальбидии Э.Л., Поркутеллы. Последний, будучи римским философом и ученым, описан как автор множества трактатов на самые разные темы (от возделования редьки до преимуществ латинского языка) и автор известных, но бессмысленных эпиграмм. Гальбидию (римскому стоику) выделен самый короткий отрывок (причем его треть - информация о смерти при извержении Везувия) из всего сборника, но его жизнеописание пародирует страсть исследователей античности находить связи (не всегда обоснованные) между работами античных философ и их теориями («Г. считается предшественником Сенеки, в сочинениях которого несомненны прямые заимствования из Г.»), а также попытки восстановить сведения об их жизнь из несодержательных источников (из всех трудов Г. до автора дошли только несколько строк из его писем об уплате долгов и два письма неопределенного авторства).
В отрывке, посвященном Филиппову М. Н., считывается аллюзия на творческий путь и судьбу писателей-классиков: отмечается его служба в канцелярии и любовь к родному краю, литературная плодовитость («к сожалению, было издано всего 85 томов, остальная часть его художественного наследия, превышающая указанную цифру по крайней мере в 2,5 раза, до сих пор остается ненапечатанною), Д. Андреев называет его «невольником вдохновения». Выдуманный писатель начинал с романтических повестей, затем овладел стихотворной формой (сразу вспоминается биография А.С. Пушкина, а вот названия поэм и романов отсылают к целому корпусу классической русской литературы 18-19 вв. через фонетическую и лексикологическую составляющую языковой игры - «Еруслан» и «Неонила», «Евгений Мологин», «Бронзовый пешеход», «Попойка во время холеры» и «Счастье от глупости», «Кто прав?», «Что думать?», «Матери и внуки», «Обрезов», «Откос», «Необыкновенная география», «Подвиг и награда», «Кому в Тамбове умирать нехорошо» и др.). В биографии Вараксина Н.Н. сочетается пародийное описание нескольких поэтов 20 в., принадлежащих к разным кружкам (хоть и характеризуется автором как поэт-символист): устраивает дома представления и маскарады, как футуристы, в то время как тема его творчества повторяет мотивы символистов и акмеистов. Поэт путешествует по Италии, как поэты-эмигранты, бывает в Афинах и Константинополе. В то же время его стихотворения очень похожи на произведения Вячеслава Иванова и Валерия Брюсова, но Л. Раков иронично подмечает, что «говорить здесь о влиянии было бы, по нашему мнению, неправомерно, а о подражании -- просто нелепо: самобытность В. слишком очевидна», намекая на шаблонность используемых реальными поэтами 20 в. образов и их подражание друг другу, а также на стиль литературоведческих работ эпохи.
В статье про Пинара Э.М.А - французский писателя-памфлетиста Л. Раков высмеивает происхождение и поручительство, которые были характерны для высшего общества 18 в., писателей и критиков в том числе («Обеспеченное положение, протекции и покровительство блестящих завсегдатаев салона герцога, умело использованные П., -- все это содействовало развитию его литературных способностей и облегчало попытки добиться известности). Третий герой из литературного круга - Эриксен Э. - имеет тяжелую судьбу и сложную систему переплетений автобиографичных фактов и рецепции писателей-философов в своих романах («критика обратила внимание также на реминисценцию идей Гюисманса, с одной стороны, Достоевского -- с другой, обозначившуюся в романе «Самоубийство бога»» (легко считываемая отсылка к Ницше). Таким образом авторы «Новейшего Плутарха» создают пародию на чужую эстетику и мифологизацию образа писателей: писатели-реалисты изображаются приземленными «штамповальщиками» одинаковых романов, поскольку Д. Андреевв считал реализм упрощенным мировоззрением Дашевская О. А. Мифо-ритуальные мотивы в книге Д. Андреева «Русские боги» // Трансформация и функционирование культурных моделей в русской литературе (архетип, мифологема, мотив). Мат-лы 2-й Междунар. науч. конференции (25-26 января 2005 года). Томск: Изд-во ТГПУ. 2005. С. 195--206, в то время как судьбу символистов - чрезмерно драматичной, а их взгляды и ценности неоднозначными и переменчивыми.
В то же время в биографии Цхонга И.М.К. считывается пародируемый образ прототипических представителей верхушки большевистской партии и особенно В. И. Ленина. Первый правитель выдуманной республики Карджакапты помимо своей политической деятельности писал научные труды, романы, манифесты, проводил реформы в различных областях и распространял новую культуру, являющуюся смешением всех предыдущих (как это было в советской идеологии). Л. Л. Раков пишет о выдуманной республике ее короткую историографию, в которой угадывается судьба Российской Империи и Советской России: «Многим представлялось каким-то необъяснимым феноменом, что в стране, пережившей тысячелетнее деспотическое господство теократии, затем оказавшейся под столетней властью военно-феодальной диктатуры и под длившейся десятилетиями тяжелой зависимостью полуколониального типа от европейского и американского капитализма, после нескольких лет национальной революции и гражданских неурядиц вдруг у власти оказался мыслитель, человек, по всему своему облику похожий на идеального руководителя государства, мечтавшегося некогда Платону».
Автор высмеивает также и культ личности в СССР через сарказм и оксюморон между названием партии и лозунгом, снова отсылающим к Ленину: «о какой степени (независимо от последующего разворота событий) жители республики сохранили преданность идеалам своего первого пожизненного президента доказывает то обстоятельство, что во время последних выборов в парламент партия «Конгресс сынов» добилась победы в значительной степени благодаря удачному избирательному лозунгу: «При нас все будет, как при дедушке!»».
5. Репрезентация античных образов в пародийной поэзии 20 века
Поэты серебряного века обращались к классическим текстам греческой и римской мифологии не только для образности и следования возвышенному стилю (как это было в поэзии А. А. Фета и Ф. И. Тютчева, но и для завуалированного ответа на события Первой мировой войны, Октябрьскую революцию и Гражданскую войну. Классический миф переосмыслялся, осовременивался, подстраивался под происходящие в реальности события. В поэзии, под влиянием Ницше, были сформированы две тенденции -- апполонизм и дионисизм: Апполон как символ начала внешнего, материального и внутреннего, духовного мира и ставил своей целью воскресить в культурной памяти античность как устойчивую тональность русской литературы и обращение к Дионису как воплощению иррациональной стихии, для последователей которого высшая ценность --соприкосновение с надличностным бытием и освобождение эстетических и нравственных норм здравого смысла Бондаренко, Ю.А. Интерпретация античного мифа в творчестве русских символистов. // Вестник Томского государственного университета. 2009. №329.. Дихотомия апполонизма и дионисизма легла в основу противостояния типов художественного мышления -- разума и чувственности, рационального и эмоционального. К этому противостоянию апеллировали поэты, вводящие в свои пародийные стихотворения и поэмы аллюзии на своих коллег.