Материал: Zapadnaya_Filosofia_20_Veka__A_F_Zotov_-_Yu_K_Melvil

329

благо, то она и становится исходным пунктом всего дальнейшего анализа.

Глядя на социальный мир с точки зрения жизни отдельного человека, Камю усматривает отличительную черту, или особен­ность нашего времени в том, что лишение жизни человека, убийство, стало нормой. Те семьдесят миллионов насильствен­ных смертей, о которых говорит Камю (сегодня мы знаем, насколько неадекватной была эта цифра — действительность еще более трагична) — это не только военная, или еще полити­ческая, проблема; она также проблема этическая и философ­ская. Обращая внимание на этот аспект ее, Камю совершенно прав. Он указал на страшную примету нашего времени, по-ви­димому, даже ничего не зная о миллионах людей, погибших в сталинских лагерях; мало что он знал и о потерях в «локальных» войнах, в которых прежде всего гибнет гражданское население, зверское уничтожение которого превращается в средство гряз­ной политики. Не обратил он внимания и на угрозу массового терроризма.

Если ранее Камю объявляет недопустимым и неправомерным самоубийство, то теперь он обсуждает в том же ключе вопрос об убийстве.

«Убийство и самоубийство — две стороны одной и той же медали — несчастного сознания, которое мукам ограниченности человеческого удела предпочитает темный восторг, в котором сливаются, уничтожаясь, земля и небо...

... если отрицаешь доводы в пользу самоубийства, не найдешь их и в пользу убийства» (14, 123). Впрочем, в одном случае, по его мнению, убийство все же находит известное, хотя бы моральное, оправдание — если платой за убийство человека становится собственная жизнь убийцы; когда ее продолжение — это принципиально важно! — оказывается невыносимой мукой для него самого.

Однако, убийство, превратившееся в заурядную повседнев­ность, тоже нуждается в философском объяснении. Видимо, и оно входит в самое человеческую природу, специфика которой ь том, что человек — «единственное существо, которое отка­пывается быть тем, что оно есть» (14, 126). Убийство, полагает Камю, вытекает из человеческого стремления изменить мир. Мы, рассуждает Камю, стремимся преобразовать действитель-

330

ность, сделать из хаоса порядок, мы бунтуем против бессмыс­ленной, беспорядочной действительности. «Бунт хочет, бунт кричит и требует, чтобы скандальное состояние мира прекрати­лось и наконец-то запечатлелись слова, которые безостановочно пишутся вилами по воде. Цель бунта — преображение. Но преобразовывать — значит действовать, а действие уже завтра может означать убийство, поскольку бунт не знает, законно оно или незаконно» (14, 126). Причины бунта могут меняться, но сам он предстает как существенное измерение человеческой природы. «Конечно, человек не сводится к восстанию. Но се­годняшняя история, с ее распрями, вынуждает нас признать, что бунт — это одно из существенных измерений человека. Он является нашей исторической реальностью. И нам нужно не бежать от нее, а найти в ней наши ценности» (14, 133).

Начать с того, что сама социальность, точнее, солидарность людей как условие социальности, проявляется в бунте и выра­стает из бунта. «...Для себя самого индивид вовсе не является той ценностью, которую он хочет защищать. Для создания этой ценности нужны все люди. В бунте, выходя за свои пределы, человек сближается с другими, и с этой точки зрения челове­ческая солидарность является метафизической» (14, 130).

Конечно, бунт, в принципе, может разрушить солидарность, но тогда он лишается своего метафизического смысла «и в реальности совпадает с мертвящим соглашательством» (14, 134). Тот бунт, который тождественен самой жизни, не совпа­дает со стремлением ко всеобщему разрушению: ведь вырастает он из стремления к порядку и гармонии, которых в мире нет. Потому «...бунт обязан уважать границы, открытые бунтарем в самом себе, за которыми люди, объединившись, начинают свое подлинное бытие» (14, 134).

Эту мысль Камю повторяет снова и снова: «Будучи поборни­ком единства человеческого удела, бунт является силой жизни, а не смерти. Его глубочайшая логика — логика не разрушения, а созидания» (14, 340). Бунтарь не может стремиться ни к абсолютной свободе, ни к абсолютной справедливости: «Абсо­лютная свобода — это насмешка над справедливостью. Абсо­лютная справедливость — это отрицание свободы. Животвор­ность обоих понятий зависит от их взаимного самоограничения» (14, 345).

331

Однако мы не найдем у Камю сколько-нибудь конкретного ответа на естественный вопрос: каковы же пределы бунта и какова мера свободы и справедливости?

Мы узнаем, что человек бунтует всегда, ибо в этом состоит его существование. Он никогда не находит себе покоя. Если у Сартра человек обречен быть свободным, то у Камю получается, что человек обречен бунтовать.

Пределы, цели, задачи бунта — все это остается в тумане. Создается впечатление, что бунтовщику важно бунтовать, а против чего, не имеет значения, и во имя чего — неизвестно.

Никакой позитивной программы Камю так и не предлагает. Для бунтующего человека все плохо: и капитализм, и социализм! И поэтому он вовсе не стремится к замене одного другим. Для Камю бунт — этот как бы способ бытия человека. (Подобно тому, как для Хайдеггера таким способом бытия была «забота».)

Больше того, Камю резко противопоставляет бунт револю­ции. По-видимому, он выдвинул свое понятие бунта в противовес именно понятию революции.

За время жизни Камю в мире произошло немало революций. Но главной и определяющей, конечно, была Октябрьская рево­люция. Ее плоды уже были хорошо видны.

Не приходится удивляться его отрицательному отношению к революции вообще, так как, во-первых, разрушая одни инсти­туты, она устанавливает другие, прежде всего — новое госу­дарство, государство же означает насилие.

Во-вторых, Камю против революции потому, что современ­ные революции совершаются под руководством партий, а любая революционная партия требует дисциплины. Дисциплина непри­емлема для Камю, так же, как она неприемлема и для Сартра.

Бунтарь Камю — это индивидуалист, для которого смысл жизни состоит в том, чтобы проявлять свою бунтарскую натуру. Если бы не было против чего бунтовать, он почувствовал бы себя без дела.

По этому вопросу между Сартром и Камю возникли разно­гласия. Сартр даже назвал Камю буржуа, что, конечно, было несправедливо. Если бы Камю дожил бы до молодежных вы­ступлений 60-ых годов, он наверняка стал бы их лидером. Но до этого времени он не дожил.

Экзистенциализм Сартра и Камю был своеобразным разви­тием идей Хайдеггера и Ясперса в специфических условиях,

332

сложившихся после трагедии первой мировой войны, револю­ции в России, временной победы германского фашизма, второй мировой войны, оккупации Франции, наконец, разгрома фаши­стского режима и превращения коммунистического Советского Союза в доминирующую силу в Европе.

Экзистенциализм — очень сложное и противоречивое явле­ние духовной жизни, не поддающееся однозначной оценке. Многие идеи его представителей вошли в золотой фонд фило­софской и вообще духовной культуры человечества.

Глава 6

НЕОПОЗИТИВИЗМ

Неопозитивизм больше чем любое другое учение связан с наукой и ее проблемами. Неопозитивизм начал складываться во втором десятилетии XX в., окончательно оформился в 20-е годы. С тех пор проделал значительную эволюцию. Она получила свое выражение и в смене названий. Неопозитивизм выступил сперва как «логический атомизм», затем стал называться «логическим позитивизмом», потом «логическим эмпиризмом», затем он при­своил себе название «аналитической философии». Ее британ­ская разновидность, распространившаяся также в США, назы­валась «лингвистической философией». В недрах неопозитивиз­ма зародилась и так называемая «философия науки», которой было суждено большое будущее.

У истоков неопозитивизма мы встречаем три весьма коло­ритных фигуры: это Дж.Э. Мур, Б. Рассел Л. Витгенштейн.

Местом рождения логического позитивизма была Вена, где в 20-х годах вокруг профессора кафедры индуктивных наук М. Шлика собрался кружок его учеников и сторонников. В «Венский кружок» входили логик Р. Карнап, математики Г. Хан, К. Гёдель, физики Ф. Франк, Г. Фейгл, социолог О. Нейрат и ряд других философов: Крафт, Кауфман, Вейсман.

В 1929 г. вышло их совместное произведение «Научное мировоззрение. Венский кружок». С 1938 г. издавался журнал «Erkenntnis», с 1939 г. в США он был преобразован в «Журнал унифицированной науки».

334

Примерно в то же время в «Берлинском обществе эмпири­ческой философии» аналогичные идеи развивали Г. Райхенбах, К. Гемпель, Дубислав и др.

В Англии несколько позже «Венский кружок» нашел своего активного сторонника и пропагандиста в лице А.Айера. К идеям «Венского кружка» примыкал и Г. Райл.

В Польше сложилась «Львовско-варшавская школа» с А.Тар-ским и К.Айдукевичем во главе.

Неопозитивисты созывали ряд конгрессов: в Праге (1929), Кенигсберге (1930), Праге (1934), Париже (1935), Копенгаге­не (1936), Париже (1937). Кембридже (1938).

В 1936г. М.Шлик был убит помешавшимся на религиозной почве студентом, а после аншлюса, то есть в 1938 г., «Венский кружок» окончательно распался. Карнап и Тарский переехали в США, где постепенно сложилось сильное позитивистское течение, частично смыкающееся с прагматизмом.

* * *

Идейные истоки неопозитивизма не исчерпываются работами Рассела, Мура и Витгенштейна. Они восходят, прежде всего, к прежнему позитивизму Маха. Известное влияние на логических позитивистов оказал прагматизм Пирса и Джемса. Из прямого слияния махистских и прагматистских идей еще в 20-е годы появился на свет операционализм П.Бриджмена.

Но помимо махистско-прагматистской струи, в логическом позитивизме есть и кое-что другое. Мах и Джемс были весьма беззаботны в отношении логики. Джемс, по его словам, отка­зался от логики раз и навсегда. Мах же свое учение считал психологией познавательного процесса, но никак не его логи­кой.

Пренебрежение логикой и математикой было одной из сла­бостей махизма, как и прагматизма до Льюиса и Куайна. Эту слабость попытались устранить неопозитивисты. По словам Айера, логический позитивизм — это «сплав венского позити­визма XIX века, разработанного Эрнстом Махом и его учени­ками с логикой Фреге и Рассела».

А сам Рассел говорил так: «Современный аналитический эмпиризм... отличается от аналитического эмпиризма Локка, Бер-

335

кли и Юма тем, что он включает в себя математику и развивает мощную логическую технику» (20, 841). Благодаря привлече­нию этой «логической техники» логические позитивисты с са­мого начала могли претендовать на анализ всего научного зна­ния, всей структуры науки. Мах занимался преимущественно анализом ощущений, логические позитивисты подвергли анализу как чувственную, так и логическую ступени сознания, попыта­лись связать их вместе. Что из этого получилось — другой вопрос, но такую попытку он сделали.

Изучая произведения и идеи неопозитивистов, следует иметь в виду одно важное обстоятельство, не учитывая которое в современном позитивизме разобраться невозможно. Мы уже видели, что экзистенциалисты, представители иррационалисти-ческой тенденции, ставят в своих произведениях немало важных и реальных проблем. В произведениях позитивистов таких ре­альных проблем не меньше, хотя тип их иной. Но дело не только в этом. Дело в том, что многие из них были не чистыми фило­софами, но и учеными: физиками, математиками, логиками. В их работах, наряду с обсуждением собственно философских проблем, мы встречаем постановку и решение специальных вопросов, особенно вопросов математической логики, теории вероятности и т.д. Карнап, Тарский, Гёдель не ограничились лишь тем, что заимствовали и применяли готовую «логическую технику», они сами развивали ее и внесли немалый вклад в ее разработку. Но эта разработка проблем логики, семиотики, математики велась ими на сугубо позитивистской основе. В результате их произведения часто представляют собой перепле­тение интересного и ценного научного содержания с субъек­тивными выводами.

Прежде чем приступить к изложению учения неопозитиви­стов, надо сразу же обратить внимание на самое существенное в нем, на специфическое отличие этой третьей формы позити­визма от первых двух его форм. Если выразить в двух словах суть неопозитивизма, то надо сказать, что специфика неопози­тивизма состоит в том, что философия понимается как анализ языка, что философские проблемы рассматриваются как языко­вые проблемы. При этом в одних случаях имеется в виду язык науки, в других — обыденный разговорный язык. Иногда иссле­дованию подвергается логический синтаксис языка, то есть его

336

формальные правила, иногда его семантический или прагмати­ческий аспекты.

Но когда предметом анализа становится язык, а язык — это система языков, — то неизбежно на первый план выдвигается проблема значения и смысла. Она и становится в центре вни­мания неопозитивистов. Такова самая общая характеристика неопозитивизма.

§1. Логический атомизм б. Рассела

«Дедушки» логического позитивизма — это Мур и Рассел. Роль Мура (1873—1958) обычно подчеркивают английские исследователи. Состояла она в том, что он привлек внимание к анализу значения слов и высказываний, которыми пользовались философы. Мур появился в Кембридже в 1892г., чтобы зани­маться классической литературой. Тогда, по его словам, он даже не подозревал о том, что существует такая вещь, как философия. Но постепенно, частично под влиянием Рассела, он втянулся в философские споры. Его удивило то, что философы часто гово­рили такие вещи, смысл которых он никак не мог понять. Мур оказался страшно дотошным парнем. Он без конца приставал к философам и требовал, чтобы они объяснили, что именно они имеют в виду, делая свои странные, с его точки зрения, утвер­ждения. Он спрашивал также, откуда они знают, что эти утвер­ждения истинны.

В то время, в 80—90-е годы, в английских университетах господствовал абсолютный идеализм Бредли, Мак-Тагтарта и других. Мур же, как человек, не искушенный в философских тонкостях, подходил ко всем вопросам очень просто: он отста­ивал точку зрения здравого смысла. Ему казалось, что его оп­поненты отрицают то, что каждый нормальный человек считает истинным, и он уговаривал их не делать подобных глупостей. Так например, Мак-Таггарт утверждал, что время не реально. «Это, — рассказывает Мур, — показалось мне чудовищным утверждением, и я делал все возможное, чтобы оспорить его. Я не думаю, что я аргументировал убедительно, но я был настойчив» (75, 14).

Мур сразу же переводил абстрактные рассуждения филосо­фов на конкретную житейскую почву, сталкивал их со здравым

337

смыслом. Если время не реально, рассуждал он, то не должны ли мы отрицать то, что мы завтракали перед обедом, а не после него. Если реальность духовна, то не следует ли отсюда, что столы и стулья гораздо сильнее похожи на нас, чем мы думаем? Можно ли сомневаться в том, что существуют материальные объекты, если очевидно, что вот одна рука, а вот вторая? И дальше в том же духе.

Мур рассказывал, что он далеко не всегда старался опровер­гать утверждения философов, но он всегда добивался того, чтобы они отдавали себе отчет в том, что именно они говорят, чтобы они понимали, насколько их утверждения отличаются от того, что говорят обычные люди. И наконец, он хотел знать, чем уж так плохи обычные взгляды людей, почему мы должны отказываться от языка здравого смысла и разговаривать на каком-то особом философском языке.

О Д.Э.Муре надо сказать, что он был одним из крупнейших западных философов первой половины XX века. В частности, он был родоначальником современного реализма. Еще в 1903 году он опубликовал статью «Опровержение идеализма». В ней он подверг скрупулезному логическому анализу тезис, который он считал фундаментальным для любого идеализма, именно, тезис Беркли «Esse is percipi».

В частности, он рассматривает ощущение синего цвета. Со­поставляя это ощущение с ощущением зеленого цвета, он ут­верждает, что в каждом ощущении имеются две составных части: одна — общая всем ощущениям — это сознание, и другая — составляющая объект этого сознания, т.е. сама синева, ко­торая от сознания не зависит, а дается ему или входит в него как особый объект.

Этим анализом Мур заложил основы двух философских течений: реализма, согласно которому в познавательном акте объект непосредственно присутствует в сознании, и философии анализа.

Более того, Мур сказал новое слово в этике. В противопо­ложность тем этикам и философам морали, которые пытались определить высшее этическое понятие «добро» или «благо» как добродетель, либо счастье и т.д., Мур объявил все эти попытки натуралистической ошибкой. Он утверждал, что понятие «до­бра» не может быть определено, так как оно представляет собой совершенно особое уникальное понятие.

338

Короче говоря, Мур призывал к анализу значения наших высказываний. При этом неизбежно вставал вопрос, как понять значение высказываний. Оказалось, что это совсем не так про­сто. Установить значение высказывания можно, попытавшись сказать то же самое другими словами, то есть переведя одно высказывание в другое. Но тогда можно вновь задать вопрос о значении второго высказывания и т.д. Поскольку эту процедуру нужно где-то закончить, Мур попытался относить высказывания непосредственно к опыту. По-видимому, это он придумал термин «чувственные данные» (sens-data). Но тогда вставал новый воп­рос: что такое чувственные данные? Если, например, мы анали­зируем предложение «это — чернильница» и хотим определить его значение, то как чувственные данные относятся к самой чернильнице?