1.1. Иерархия в мире животных |
23 |
|
|
на ночь такие элементарные единицы сообществ объединяются на определенной скале, образуя стаю. Суточные изменения поведения отмечаются и у гелад: с утра они пасутся вместе, а во второй половине дня стадо распадается на гаремы.
Важным фактором, имеющим отношение к пространственным характеристикам, но не связанным с территориальным поведением, является так называемая индивидуальная дистанция. Дело в том, что особи многих даже общественных животных стремятся держаться на определенном расстоянии от особей своего вида. Это расстояние и называют индивидуальной дистанцией. Она представляет собой то минимальное расстояние, сокращать которое не позволительно даже сородичам. При приближении на более близкое расстояние особь, переступившая «черту», подвергается опасности агрессии со стороны своей визави, чей покой она нарушает.
Подводя итоги сказанному, я особо хочу предупредить об опасности, которая подстерегает каждого, кто будет пытаться делать далеко идущие обобщения, основываясь на результатах наших исследований. Вместе с тем, не стоит забывать, что человек — тоже животное, правда, с уровнем развития нервной системы, недосягаемой для животных. А иерархия и доминирование составляют инструмент или механизм всякой организации и власти, они их суть, если я что-либо смыслю в этом. Вот примерно то, что я хотел донести до вашего сведения. Благодарю за внимание, и готов отвечать на ваши вопросы, — сказал Лоренц, завершая свой краткий обзор общественного поведения животных.
—Итак, господа, мы выслушали очень интересное сообщения. Более того, докладчик не отказывается дать разъяснения положений, оставшихся для нас неясными, — обратился Черчилль к собравшимся.
—У кого есть вопросы к нему?
—Вопросов много, но, прежде всего, мне хотелось бы убедиться в том, что я правильно понял суть изложенного. Прежде всего, скажите, пожалуйста, г-н Лоренц, можно ли рассматривать эволюцию общественного поведения человека как переходную форму от слабо выраженной социальности, характерной для его предистории, к колониальным или эусоциальным формам? Под последними я имею в виду формы, связанные с бурным развитием городов и мегаполисов, происходящим в течение нескольких последних веков во всем мире. Представляют ли города нашего времени аналог колоний термитов, муравьев или пчел? — задал вопрос Рузвельт.
—Наверное, не совсем так. Скорее, я бы сказал, что общественное поведение людей в наши дни охватывает все формы взаимных
24 |
Глава 1. Прелюдия власти |
|
|
контактов и образа жизни, наблюдающиеся у животных: от одиночного существования, свойственного среди приматов орангутану, до колониального, присущего некоторым насекомым, — отвечал Тинберген.
—Ясно, благодарю. Мой следующий вопрос: можно ли думать, что иерархия составляет основу всякой власти, устанавливающейся в группах общественных животных? — спросил Рузвельт.
—Это так, — отвечал Лоренц.
—Можно ли считать стремление к лидерству генетически обусловленным, коль скоро стать преемником вожака желают с раннего детства и многие?
—Да, совершенно верно.
—Можно ли думать, что в стремлении к «вождизму» побеждает не всегда самый сильный, но почти всегда самый ловкий и сообразительный, подобный владелице гремящей банки?
—Пожалуй, да.
—Почему Вы постоянно говорите о социальности, имея в виду поведение общественных животных, — в свою очередь задал вопрос Сталин. — Какое отношение они имеют к человеку с его институтами
ивзаимоотношениями? Это не столько проясняет, сколько затемняет дело.
—Слово «социальность, социальный» происходит от латинского socialis, что значит — общественный, связанный с жизнью и отношениями индивидов в обществе. Соответственно, социум — это определенным образом упорядоченное, организованное сообщество. Здесь упор делается не на субъекты сообщества, а на их организацию. А субъектом может быть как животное, так и человек. Они, с точки зрения биологии, в этом смысле совершенно равноправны. Человек — всего лишь один вид из мириада других видов.
—Это Ваша точка зрения. Она не обязательно должна быть всеобщей. Ну, хорошо, у меня следующий вопрос: в рабство обращают для того, чтобы паразитировать на труде порабощенных и самим не заботиться о пропитании. Но рабство порождает насилие. И Вы сами подтверждали этот факт на примерах из мира животных. Следовательно, для того, чтобы стать полноценным человеком, необходимо избавиться от всех форм насилия раз и навсегда, не так ли?
—Возможно, Вы правы, — отвечал несколько озадаченный Ло-
ренц.
—В этой связи у меня возник вопрос, — обратился к нему Черчилль, вмешиваясь в ход дискуссии. — Скажите, пожалуйста, отличается ли причина агрессивного поведения людей от агрессивного поведения животных?
1.2. Верования и нравы первобытной демократии |
25 |
|
|
—По существу, качественно ничем, — был ответ. — В некотором отношении культура даже усиливает биологически обусловленную агрессивность человека. В таких случаях она представляет собой форму выражения «воинствующего энтузиазма» или «жизненной силы». Более того, канадский философ М. Рьюз склонен видеть в причинах военных конфликтов биологическую основу. По его мнению, именно ксенофобия явилась причиной двух войн в Европе, борьбы между католиками и протестантами в Северной Ирландии и несет в себе угрозу новой войны.
—Я не могу согласиться со столь упрощенным представлением о причинах войн, отрицательно покачал головой Сталин. — Оно представляет даже не упрощенный, а вульгарный взгляд на природу и причины войн.
—Аналогии, действительно, мало что объясняют. Но в данном случае они указывают на то, что человеческое поведение если не во всем, то во многом генетически предопределено. Что оно перешло нам
внаследство от животных, как бы это не задевало чувства некоторых, «возвышенно» мыслящих людей. Я не имею в виду присутствующих,
— примирительно заметил Черчилль.
—Homo воспроизводит весь спектр поведенческих стереотипов животных, прибавляя к ним свои культурные стереотипы. Поэтому человек не только разумнее, но он еще и гораздо эмоциональнее, тоньше, чувствительней животного, — подчеркнул Лоренц.
—Вы хотите сказать, что человек получил в наследство от эволюции все особенности поведения животных, прибавив к ним свои, многочисленные достоинства и, к сожалению, пороки? Что ж, вероятно, Вы правы. Констатацию этого факта, таким образом, можно считать самым заметным достижением прелюдии нашей сегодняшней дискуссии. А теперь настало время перейти к следующему этапу знакомства с взглядами науки на происхождение власти, прежде всего — политической власти в человеческом обществе, — заключил Рузвельт.
1.2.Верования и нравы первобытной демократии
—За разъяснениями по данному кругу вопросов лучше всего, вероятно, обратиться к этнологии, — продолжал Рузвельт. — Так как, насколько мне известно, исследования поведения человека предыстории, то есть эпохи отсутствия государства, которое еще только зарождалось, находятся в ведении именно этой дисциплины. Я буду рад представить вам одного из самых компетентных специалистов в этой
26 |
Глава 1. Прелюдия власти |
|
|
области сэра Эдварда Барнетта Тайлора, который согласился сопроводить нас в путешествии в глубь веков, чтобы отыскать следы Начала.
— Охотно, и позвольте мне выразить благодарность за любезно предоставленную возможность осветить свое понимание интересующей вас проблемы, — отозвался Тайлор. — Но свое выступление я хотел бы начать с признания, адресованного присутствующему среди нас сэру Джеймсу Фрэзеру, под влиянием которого я переменил свой взгляд на определение религии. Он убедил меня в том, что мое прежнее ее толкование было слишком широким. Оно не делало различия между двумя принципиально различающимися мировоззрениями: между собственно религией и магией. Разумеется, мы оба признавали, что и та, и другая исходят из признания существования сверхъестественных сил или духов. Но я считал это признание достаточным для того, чтобы не противопоставлять их друг другу. Сэр Джеймс же указывал на то, что отношение к этим силам или объектам у религии и магии было полярно противоположным. И закрывать глаза на эту реальность, значит делать непростительную ошибку. Он особо подчеркивал тот факт, что для религии является аксиомой абсолютное и безоговорочное верховенство этих сил над человеком. Последнему же остается лишь одно: пытаться всячески умилостивлять и умиротворять их, образно говоря, преклоняя перед ними колени и со страхом взирая на них снизу вверх.
Магия, со своей стороны, придерживается прямо противоположной веры в том, что на потусторонние силы можно воздействовать не только мольбами и увещеваниями, но и, в буквальном смысле слове, принуждать их. Это подчинение их своей воле происходит благодаря знанию того, как манипулировать ими с помощью обрядов и колдовских чар. Если же мы пожелаем объединить религию и магию единым термином, то, выражаясь языком биологической систематики, вероятно, было бы целесообразно говорить о них, как о двух различных видах единого рода — верования. Причем, следует учесть тот факт, что «теоретической» основой магии являлся гилозоизм (от греческих hyle
— вещество, все материальное + zoe — жизнь), который одухотворял все сущее на свете, а не только животных — камни, деревья, реки и так далее. Этим он отличался от анимизма (от лат. аnima — душа), который строго разделял сферы материального и духовного, жизни и смерти. Впрочем, я полагаю, что в рамках магии гилозоизм и анимизм не конкурировали, а дополняли друг друга, и анимизм если и «моложе» гилозоизма, то ненамного. В свою очередь, анимизм в единственном числе был и до сих пор является «теоретической» основой религии. В
1.2. Верования и нравы первобытной демократии |
27 |
|
|
лоне которой он антагонистичен гилозоизму, как языческому верованию.
Второе, в чем наши с сэром Джеймсом мнения полностью сходятся, состоит в обоюдном убеждении, что современные представления о боге и богах вообще неведомы человеку каменного века. Что, говоря о божественном, мы должны остерегаться переносить на первобытные представления о нем те абстрактные и сложные идеи, которые мы сегодня с этим термином связываем. Большинство этнографов XIX– XX вв. подчеркивали, что современные им охотники-собиратели, избежавшие контактов с цивилизацией и мыслящие категориями своего древнего двойника, не только не разделяет религиозные идеи, но, когда им их объясняли, они даже не понимали их. И вот из этого факта следует одно важное обстоятельство. Древний каменный век (палеолит) не знал не только богов, но и вождей и, тем более, царей. В подтверждение своих слов, я сошлюсь на самые ранние формы верований. Например, на тотемизм — самую не столько примитивную, сколько самую архаичную и универсальную из всех их ранних форм. Он представляет собой прекрасную иллюстрацию того рода мышления, который легко обходился без апелляции к «высшим должностным лицам» на земле и в небесах, хотя и признавал существование духов. Придерживались принципов демократии среди духов, если уместно будет так выразиться, кроме того, погребальные культы, вредоносная и целительная магия (ведовство и знахарство). Их поэтому также следует отнести к верованиям низшей ступени культуры. Мы не ошибемся, если включим в этот «еретический» список еще и шаманизм, промысловый культ и культы, знаменовавшие совершеннолетие юношей и девушек и связанные с инициациями. Таким образом, по меньшей мере, семь древнейших и универсальных разновидностей верований ничего не говорят нам о существовании иерархии и неравенства между потусторонними силами — духами. Эти семь разделов верований мы обозначим как условно принадлежащие к кругу магических представлений. (Следует при этом иметь в виду, что даже если они зарождались в эпоху доминирования гилозоизма, то затем бóльшую часть своей истории они все таки прошли рука об руку с анимизмом). Но, точно также, нам ничего не известно о существовании иерархии и неравенства между взрослыми мужчинами одного рода эпохи палеолита — древнекаменного века.
И то, и другое в мире, как людей, так и духов (а с ними и религия) начинают зарождаться в нескольких формах. Например, они угадываются в форме индивидуального тотемизма, появления личных духовпокровителей или культа личных фетишей. Известен и другой путь