Материал: Bibikhin_V_V_-_Vvedenie_v_filosofiyu_prava_pdf-1

Это уже почти слово в слово как у Кюстина, словно цитата: «В ис-

тории России никто, кроме императора, испокон веков не занимал-

ся своим делом; дворянство, духовенство, все сословия общества

изменяют своим обязанностям»

283

. Une guerre éternelle похожа на кю-

стиновскую révolution permanente. Для лжи параллель «здесь жалуют-

ся на все, покатываясь со смеху, и, хохоча, совершают гнусности». Есть

и другие. Заметьте и сходство стиля.

Так что же, Кюстин смотрится в зеркало, когда говорит о России?

Да, конечно. Вернее, называя Россию, он описывает человече-

ство. Это нам лишний урок, поощрение к тому, что мы уже и делаем:

разбираем не нашу страну в сравнении с Западом, а состояние права,

как мы его видим всего яснее, т.е. вблизи и на собственном опыте.

И не по западным или другим, китайским, идеальным меркам,

вслушаемся в упрек Кюстина человечеству — повторяю, не имея права

сравнивать с тем, что мы не знаем, с чужим, но при этом не отклоняя

упрек, а принимая его на себя так, что мы и только мы из всего чело-

вечества под него подпадаем. Вслушаться действительно стоит, здесь

у Кюстина говорит классическая традиция. Та, для которой есть небо

неподвижных звезд. Та, которая не даст себя сбить с толку и спутать

себе это твердое небо. Отбросим всякие догадки и соображения о том,

кому упрек. Он прямо нам и только нам:

Русские — колдуны: под действием их волшебной палочки жизнь пре-

вращается в непрерывную фантасмагорию […] если употребить поэтическое

выражение Шекспира, чьи широкие мазки помогают постичь самую суть

природы, русские лживы, как вода

284

.

Отбросим русские, хотя бы из-за проблематичности этого наиме-

нования, которое мы еще увидим. Оставим мы. Есть ли по-настояще-

му в нас нравственный закон, такой же неподвижный как звездное

небо, выполнение которого мы безусловно предпочтем смерти. В нем,

в его соблюдении будет наша свобода, настоящая, которая в нашей

необходимости — в обоих смыслах, когда мы необходимы для того,

чтобы была справедливость, и когда мы знаем, что нам необходимо,

т.е. что нас освободит. Нас освободит строгий закон.

Если нет, то мы обречены на свободу права.

Где недостает законной свободы, там изобилует свобода беззаконная; где

на употребление наложен запрет, там господствуют злоупотребления; отри-

цая право, вы покровительствуете обману, отринув правосудие, облегчаете

жизнь пороку

285

.

Распущенность, думает Кюстин, культивируется правительством,

чтобы отвлечь молодых людей от политики.

Правительство российское достаточно просвещенно, чтобы понимать,

что абсолютная власть не исключает мятежей; оно предпочитает, чтобы мя-

тежи эти свершались не в политике, но в нравственности

286

.

Возможно, все проще и прямее: где свобода права, там свобода

нрава. И в нравах та же «путаница», то же le flou, та же всегда то ли

полузакрытая, то ли полуоткрытая дверь.

Эта вечная путаница затрудняет даже сообщение между любовника-

ми, ибо каждый из них, зная наперед лживость другого, желает получить

плату вперед, и из этого взаимного недоверия проистекает невозможность

договориться до чего бы то ни было, несмотря на добрую волю договарива-

ющихся сторон

287

.

В нравах как в области права: свободу связывают не с необходи-

мостью, а наоборот с произволом, не с нормой, а с возможностью ее

диктовать.

Если у свободных народов по мере того, как демократия завоевывает себе

все большую и большую власть, нравы делаются более невинными — пусть не

по сути, но хотя бы по видимости, то здесь свободу путают с развращеннос-

тью, отчего знатные шалопаи снискивают здесь такой же успех, каким у нас

пользуется горстка людей безупречных

288

.

Тут действует и другой механизм, о котором еще придется гово-

рить: простое противление неуважаемой норме.

В России всякий бунт кажется законным, даже бунт против разума, про-

тив Бога! Ничто из того, что служит угнетателям, не считается здесь достой-

ным почтения, даже то, что во всех других странах именуют святым. Там, где

порядок лежит в основе угнетения, люди идут на гибель ради беспорядка;

там все, что ведет к мятежу, принимается за самоотверженность. Ловлас и

Дон Жуан предстают в такой стране освободителями исключительно оттого,

что преступают закон; когда правосудие не пользуется уважением, в почете

оказывается злодейство!.. Вся вина в этом случае возлагается на судей! Зло-

употребления правительства так велики, что всякое повиновение ему встре-

чается в штыки, в презрении к добронравию здесь признаются точно таким

тоном, каким в любом другом месте сказали бы: «Я ненавижу деспотизм!»

289

.

Этапируются каторжные или ссыльные, — Кюстин, ставший за

полтора месяца русским, подозревает конвойных, безоговорочно оп-

равдывает закованных. Не то что преступников нет, страна «кишмя

кишит крайне пронырливыми и наглыми ворами»

290

, но осудят не

просто не тех, а даже как бы не наоборот, невинных.

Преступлений здесь совершается так много, что правосудие не решает-

ся быть строгим к преступникам, да и вообще все здесь делается не по пра-

вилу, а по прихоти! такой капризный государственный строй, к сожалению,

весьма согласен со своенравными представлениями народа, равнодушного

и к истине, и к справедливости

291

.

При виде французских каторжников Кюстин спокоен, «наших

каторжников судят серьезным судом»

292

. Что русский

суд не настоя-

щий, написано на лице фельдъегеря, который без слова догадывает-

ся о мыслях Кюстина — но ведь у любой встречной со ссыльными

крестьянки те же мысли — и без слов же строго глядит на него, словно

подкрепляя решение суда, словно решения суда было мало! «Поразитель-

но, как силился [взглядом!] он убедить меня, что встреченные нами

люди были обычными злодеями и что среди них не было ни одного

политического арестанта»

293

.

Этот фельдъегерь на государственной

службе и, догадывается Кюстин (сколько опять же русского в этой

догадке), в охранном отделении. Простой конвоир скорее будет чув-

ствовать невинность несчастного как крестьянка. При таком общем

настроении выпускание из тюрьмы происходило бы так же легко как

посадка. Но тут вступает в действие то, что мы назвали крепостным

правом. Оно связано с судьбой, долей. Конечно, взяли и осудили ско-

рее всего не того, суд был как всегда неправедный, но такая уж у это-

го человека судьба. Он именно несчастный, обездоленный. Он ско-

рее всего невиновен, но его надо сторониться как заразного. Как впро-

чем конечно надо сторониться и суда. Несчастного надо сторониться

не потому что он преступник, а чтобы не впасть в то же несчастье.