Что касается психоанализа и собственно ситуации Модерна, здесь экзистенциальное переживание вины - это совестливость («здоровая совесть»), понимаемая как «конструктивное недовольство собой» (К.Хорни), как страж главных интересов истинного я человека, имеющего собственную систему ценностей и целей: «Я хочу подытожить эти заметки о невротических самообвинениях, противопоставив им здоровую совесть. Совесть неусыпно охраняет главные интересы нашего истинного я…. Это реакция истинного я на должное или недолжное функционирование личности в целом. Самообвинения, напротив, исходят из невротической гордости и выражают недовольство возгордившегося я тем, что личность не соответствует его требованиям. Они не служат истинному я, а направлены против него, на то, чтобы его раздавить» [20, с. 81].
Здоровая совесть не является ни непреднамеренным, т.е. несознательным внутренним подчинением внешнему авторитету (власти) с сопутствующим страхом разоблачения и наказания, ни уличающим самообвинением: «На самом деле слово «совесть» в обычном смысле означает три совершенно разные вещи: непреднамеренное (не сознательное) внутреннее подчинение внешнему авторитету (власти) с сопутствующим страхом разоблачения и наказания; уличающие самообвинения; конструктивное недовольство собой. По моему мнению, имя «совести» подобает лишь последнему» [20, с.82]. Такая совесть сопряжена с ответственностью как по отношению к себе, так и к другим, когда речь идет об обязательствах перед ними. Так как в этом случае сохраняются утверждающие ценность человека основания, мы сочли нужным говорить о гуманном индивидуализме.
Почему еще так важен акцент на символическом измерении культуры? Потому что оно не только задает вертикальные, связанные с трансценденцией, высотой и глубиной, неким идеалом самоосуществления, отношения, которые опосредуют отношения человека с другими людьми. Но также еще и потому, что только в символическом контексте самообвинение противостоит самооправданию и связано с установкой не обвинять кого-л., не лгать себе, но воспринимать себя активной, сознательно действующей силой своей собственной жизни, способной искать источник проблем в себе, принимать решения и отвечать за их последствия. Как пишет К.Хорни, «тяжесть на душе, угрызения совести могут быть чрезвычайно конструктивными, поскольку заставляют разобраться, что же было неверного в конкретном действии или реакции, или даже во всем образе жизни. То, что происходит, когда неспокойна наша совесть, с самого начала отличается от невротического процесса. Мы честно пытаемся посмотреть на причиненный вред или ошибочную установку, которые обращают на себя наше внимание, не преувеличивая и не преуменьшая их. Мы пытаемся выяснить, что же в нас ответственно за них, и работаем над тем, чтобы, в конечном счете, изжить это, насколько получится» [20, с. 81]. В этом случае самообвинение не деструктивно, оно не разрушает человека, ввергая его в тотальную негативность, но является действенным способом изменения себя в части мышления и поведения. С точки зрения юнгианского психоанализа такое изменение связано с познанием своей подлинной природы и ответственным принятием всех последствий, связанных с нею, какою бы эта природа ни была.
Обобщая вышесказанное, отметим, что конструктивное, смысложизненное обвинение себя в силу понимания собственного несовершенства и стремления измениться исключает не только самооправдание за счет обвинения других в своих бедах, но может стать условием прощения себя и Другого, то есть источником милосердия и сострадания. Именно тогда прощение превращается в «аромат фиалки, попадающий на пятку, которая ее раздавила» (М.Твен).
Противоположностью экзистенциального переживания вины является интерпретация вины как знака, или в негативном его аспекте как «невротической вины» на языке психоанализа. Вина как знак - это производное культуры, понимаемой уже не как символический универсум, а как знаковая реальность. Особенность знаковой реальности в том, что она фокусируется на поверхности, на плоскостных или «плоских» смыслах, пытаясь трансформировать под себя символ и превратить его в знак, в разновидность знаков, что происходит, например, у Ч.Пирса. Конвенциональный характер знака-символа, т.е. знака, о значении которого договариваются, является зримым воплощением того, как оперирующие им люди исключают из наличного бытия все, что касается метафизического вопрошания о себе и окружающем мире и проявляется в несказанности, незримости и запредельности, т.е. в тайне. Такое отчуждение от организующих пространство души символических смыслов, от ориентации на глубину и высоту на уровне культуры вряд ли проходит бесследно. Оно становится, на наш взгляд, основанием для усиления в бытии отдельного человека смыслов для него ложных. По сути, мы оказываемся перед проблемой неподлинного бытия, т.е. бытия человека безответственного и внутреннего зависимого от других в том смысле, что его чувства и желания перестают быть определяющими факторами его собственной жизни. Как пишет К.Юнг: «Тот факт, что неизменно процветают конвенции какого-нибудь вида, доказывает, что подавляющее большинство людей выбирает не собственный путь, а конвенции, и вследствие этого каждый из них развивает не самого себя, а какой-нибудь метод, а значит, нечто коллективное за счет собственной целостности» [22, с. 462].
Понимание культуры как совокупности знаков вводит также в проблему дезорганизации познающего субъекта, когда смысл не преддан, а событиен, т.е. рождается в повседневности и свойственной ей полярности оценок чего-л., когда существует не только принципиальная разница в онтологическом, бытийном статусе вины, но и в качестве ее переживания и понимания. Содержание вины в таком контексте сводится к разделяемому на уровне обыденного сознания вполне определенному и ясному значению, чаще заряженному в силу самоотчуждения негативным к ней отношением, чем позитивным.
Остановимся на этом подробнее.
Т.к. в эпоху Модерна происходит упразднение символического измерения, связанного, прежде всего, с религиозно-мифической символикой, и живительная энергия прежних символов перестает быть непосредственно доступной для человека, а его отношения с собою больше ничем не опосредованы, переживание вины отрывается от предданного идеала самоосуществления и актуализируется в пространстве, где человек оказывается перед выбором: или через самопознание выйти к собственному идеалу, глубинам и высотам с ним связанным, или, отказавшись от самопознания, окунуться в самоидеализацию. Как идеал, так и идеализация, казалось бы, являются выражением некоей моральной интенции самосовершенствования, однако разница между ними принципиальна: «В отличие от подлинных идеалов, идеализированный образ статичен. Это не цель, к достижению которой человек стремится, а фиксированная идея, которую он боготворит. Идеалы обладают динамическим свойством; они рождают стремление приблизиться к ним, притягивают; они являются силой, необходимой и бесценной для всякого роста и развития. Идеализированный образ становится бесспорной помехой росту, потому что он либо отрицает недостатки, либо просто осуждает их Подлинные идеалы ведут к скромности, идеализированный образ ведет к высокомерию» [16, с. 73].
Первая линия, связанная с обращением к идеалу, представлена психоанализом в лице К.Юнга и К.Хорни. Вторая - общей для позднего Модерна ситуацией, сущностным выражением которой, как отмечалось выше, становится «невротическая личность нашего времени». Именно во втором случае вина переживается негативно и однозначно и может быть интерпретирована как «уличающее самообвинение» (К.Хорни). Особенностью уличающего обвинения является проективный характер: «… проекция означает перенесение вины и ответственности за отвергаемые человеком в себе наклонности или качества на кого-либо другого, такие, как подозрения других людей в наличии у них его собственных склонностей к изменам, честолюбию, доминированию, лицемерию, смирению и так далее» [16, с. 86]. Такая вина, как правило, вынесена вовне, то есть направлена на обвинение других: «Сколько жертв я Тебе принесла, а Ты… Сам Ты взяточник…». Также для экстернализации вины, т.е. тенденции «так воспринимать внутренние процессы, как если бы они имели место вне человека, и, как правило, считать эти внешние факторы ответственными за собственные трудности», характерен авторитарный, репрессивный характер, связанный с поддержанием собственного идеализированного образа, который в противном случае развалится и лишит искусственно раздутого ощущения собственной значимости и могущества [16, с. 85-86]. Подобное переживание вины, по К.Хорни, свойственно для невротика агрессивного типа, т.е. человека, в котором доминируют агрессивные наклонности и который готов обвинять других ради самоутверждения и демонстрации собственной силы.
Обращает внимание, что именно в обвинительной интенции проявляется обратная сторона идеализированного образа, которая связана с садистскими наклонностями и отказом от подлинного я ради мстительного торжества: «В действительности он старается принудить партнера к невозможной задаче - реализовать не свой, а его, садиста, идеализированный образ. Та убежденность в своей правоте, которую ему пришлось выработать как защиту против презрения к самому себе, позволяет ему делать это с самодовольной уверенностью… Поскольку его чувство своей непогрешимости мешает ему видеть свою долю вины в любой возникающей трудности, он должен чувствовать, что его оскорбляют и делают жертвой; поскольку он не может видеть, что источник всего его отчаяния лежит внутри него самого, он должен возлагать ответственность за него на других. Они разрушили его жизнь, они и должны ответить за это - получить то, что им причитается. Именно его мстительность, более чем какой-либо иной фактор, убивает внутри него всякое чувство симпатии и жалости» [16, с. 153-154].
На наш взгляд, трудность признания собственной вины характерна не только для современной ситуации, скорее, это носит «вневременной» характер для иудео-христианской традиции: «И сказал: кто сказал тебе, что ты наг? не ел ли ты от дерева, с которого Я запретил Тебе есть? Адам сказал: жена, которую Ты мне дал, она дала мне от дерева, и я съел. И сказал Господь Бог жене: что ты это сделала? Жена сказала: змей обольстил меня, и я съела» (Бытие 3, 11-13). Результатом, как известно, стало проклятие Богом змея, наказание Адама и Евы. Именно с этого момента переживание вины в этом типе традиционного общества вписано в ситуацию греха, коллективного снятия с себя ответственности, коллективного же осуждения и коллективного наказания, а не виновности. Причем, наказание связано с ослушанием Бога, нарушением закона, а не с тем, что человек отказался взять на себя ответственность, сопряженную с самоизменением. К слову, наказание в последнем случае вряд ли бы понадобилось.
Искупление всех грехов человечества Христом также снимает ответственность с людей за то, что уже сделано, но через причастность силам воскресения ради спасения возвращает к ней. Именно в молитвенном предстоянии человека перед Богом моральное признание преображается в исповедание собственной греховности, в самоукорение, и кладет начало воссозданию живительной связи - из любви. И тогда жизнь из ее противоположности становится бегством от ответственности христианской. Как пишет П.Рикер, «вера идет в другом направлении; вопрос об истоке зла - не ее проблема… Вот почему отношение веры к событиям и людям по существу своему благосклонно» [17, с. 174].
В светской культуре Модерна эти смыслы неочевидны по причине маргинальности религиозных символов, возвещающих об изначальности вины, укорененности ее в греховной природе человека, способе его бытия, но это не означает, что они перестали быть мировоззренческими универсалиями западной культуры и что современный человек не испытывает на себе их влияния. Хотя он все меньше прибегает к институтам, помогающим справляться с виной (к таинству исповеди, например), в логике обыденного сознания сохраняется соотнесение вины с нарушением закона, вынесением вины во вне, а не с ответственным переживанием ее. Также обращает внимание, что «уличающая» интенция вины в Модерне принимает ярко выраженный индивидуальный характер: «Как тягостно, подчас мучительно трудно бывает установить и признать свою вину. Душа начинает беспокойно метаться, а потом просто ожесточаться и не желает видеть правду. Хочется непременно оправдать себя, отвергнуть свою виновность, свалить вину на другого или на других, а главное - доказать не только другим людям, но и самому себе, да, именно самому себе, что «я тут ни при чем» и что я нисколько не виноват в этом. Виноваты все окружающие, в конечном счете - весь мир, но только не я: враги и друзья, природа и человек, родители и воспитатели, несчастное стечение обстоятельств и тяжелые условия, «среда» и «влияние», небо и ад, но не я! И это можно доказать, и это необходимо удостоверить, потому что в этом «не может быть никакого сомнения»…» [10, с. 595].
Если же в этом уличающем контексте человек не обвиняет других, но, как кажется, обвиняет себя, возможны две интерпретации.
Первая интерпретация - это когда самообвинение не что иное, как имитация вины, средство самозащиты от действительной критики, которая болезненна и, в принципе, неприемлема: человек винит себя в том, что не представляет для него важности, предупреждая критику в отношении того, что, на самом деле, для него важно. Такое поведение типично для невротика агрессивного типа в ситуации, когда он не может открыто выразить свою агрессию. Как полагает К.Хорни, источник такой вины - неискренность, связанная со страхом разоблачения или неодобрения со стороны окружающих.
Вторая интерпретация вины как невротической также связана с избеганием ответственности посредством чувства вины. Подобное поведение более свойственно невротику подчиненного (уступчивого, смиренного) типа, тотально зависящему от одобрения и любви окружающих. Проявлением внутреннего конфликта здесь становится глубинное подавление всех своих мстительных и агрессивных тенденций в силу внутреннего запрета на них, что делает человека беззащитным и рождает склонность к автоматическому взятию вины на себя за все, что ни происходит. Главное, что им движет - мирное решение проблемы с целью сохранения существующих отношений, даже если они очень болезненны: «Всякое желание мести или победы над другими столь глубоко вытеснено, что он сам часто удивляется тому, как легко он мирится с другими и что он никогда долго не питает чувства обиды. В этом контексте важна его тенденция автоматически брать на себя вину. И опять абсолютно безотносительно к своим действительным чувствам, то есть ощущает он на самом деле себя виновным или нет, он будет скорее обвинять себя, нежели других, и будет склонен придирчиво проверять себя или оправдываться, сталкиваясь явно с необоснованной критикой или ожидаемыми нападками» [16, с. 37-38].