На что следует обратить внимание в связи с психоаналитическими размышлениями К.Юнга о Боге? Какими бы рациональными они ни были, прежде всего, это символическая интерпретация данной реальности. Символ здесь, как и прежде связан с трансценденцией и содержательно питаем ею. Он по-прежнему сакрален и выводит за пределы профанного бытия - неважно, область ли это религии или сфера сновидений: «Символом же мы называем термин, название или даже образ, обладающий помимо своего общеупотребительного еще и особым дополнительным значением, несущим нечто неопределенное, неизвестное… символическим является такое слово или образ, значение которого выходит за рамки прямого и не поддается точному определению или объяснению. Когда разум пытается объять некий символ, то неизбежно приходит к идеям, лежащим за пределами логики» [27]. Поэтому, хотя осознание амбивалентности религиозных смыслов и рефлексия над ними продолжается в эпоху позднего Модерна, эта рефлексия также составляет маргинальное явление именно по причине ее символического характера. Это с одной стороны. С другой, благодаря символической интерпретации концептов религиозной традиции и их влиянию на мышление другого выдающегося психоаналитика К.Хорни становится возможным проследить генезис возникшего в Премодерне христианского понимания вины как «самоукорения», связанного с добродетелью смирения, и по сути близкую ему в Модерне «здоровую совесть» (К.Хорни) как «призыв человека к самому себе» (Э.Фромм). Именно «самоукорение» и «здоровую совесть» как источник прощения, милосердия и сострадания мы противопоставляем «невротическому чувству вины», сопряженному с жестокостью, и подчеркиваем, что напряжение между этими смыслами в ценностно неоднородном пространстве культуры Модерна и составляет существо проблемы.
Итак, что такое личная вина, или виновность? В современной западной и отечественной культуре содержание вины, как правило, задается правовым контекстом, сводящим всю риторику к теме институционального наказания, и психологическими, в основном негативными, ее интерпретациями, умаляющими роль страдания в переживании вины. Показательна в этом отношении популярная психологическая мысль, особенно широко представленная в Интернет-дискурсе. Например, Л.Борбо в книге «Ответственность, обязательство, чувство вины» пишет: «Чувство вины - одна из главных причин всех неприятностей, болезней и других несчастий современного человека» [1]. Вторит ей Л.Хэй, добавляя, что источником вины является обвинение других в своих проблемах, т.е. снятие с себя личной ответственности за поступки.
На наш взгляд, выведение вины только на психофизиологический уровень интерпретации (прекратите обвинять других, поверьте в целительную силу прощения, и болезни уйдут), даже если речь идет, вроде бы, о «стопроцентном взятии на себя ответственности», не предполагает самопонимания, идентификации вины как собственной в экзистенциальном смысле. Вот, что пишет, например, о вине и страдании И.Ильин: «Если я однажды понял мою вину, то мое сожаление о ней должно стать истинным страданием, вплоть до раскаяния и готовности искупить ее, и главное - вплоть до решения впредь стать иным и поступать иначе. Так вырастает во мне настоящее чувство ответственности, которое будет отныне стоять как бы на страже каждого нового поступка» [10, с. 598]).Взятие на себя ответственности, сопряженное со страданием, мучительным вглядыванием в собственное несовершенство и тьму, находим также у Н.Бердяева: «Отсутствие страдания в этом мире вело бы к довольству этим миром, как окончательным. Но страдание есть лишь путь человека к иному, к трансцендированию. Достоевский считал страдание даже единственной причиной возникновения сознания. И сознание связано со страданием…. Я твердо верю, что суд Божий не походит на суд человеческий. Это суд самого подсудимого, ужас от собственной тьмы вследствие видения света и после этого преображение светом» [5, с. 304-305].
Обесценивание страдания в популярном психологическом дискурсе в силу его неконструктивности и принижающего характера, замена страдания развитием любви к себе - важнейшая характеристика современной секулярной культуры, ориентированной на удовольствие и успех и расценивающей наличное бытие как окончательное, недвусмысленное и однозначное. Терапевтические практики, помогающие справляться с душевной болью, отчасти сохраняют некоторые отголоски концептов религиозного языка («искупительная жертва», «страдание за чужие грехи»), но при этом переопределяют их так, что места для экзистенции не остается, т.к. страдать, в принципе, плохо: «наша современная философия психогигиены акцентирует идею, что люди должны быть счастливы, что несчастье является симптомом дезадаптации. Такая ценностная система может быть ответственна за тот факт, что бремя неизбежного несчастья усиливается чувством несчастья от того, что ты несчастен» [19, с.199]. В этой ситуации впору задаться вопросом, как без страдания можно пережить встречу с собственной Тенью, постичь глубинное измерение виновности?
Т.к. для нас экзистенциальное, символическое, переживание вины связано с прорывом к трансцендентному, к его этической составляющей, вина перестает быть только психологической и правовой категорией. Следуя логике П.Рикера, рассматривать проблему вины в этическом измерении можно в двух аспектах: с одной стороны, в связи с вопросом о долге как следовании какому-либо закону, с другой, в связи с вопросом о свободе. В современном научном дискурсе об этике вина может пониматься, например, как «состояние человека, нарушившего долг, требования авторитета, обязанностей, накладываемых законом или соглашением (договоренностью)» [21]. Такое определение вины акцентирует внимание на долженствовании. Мы же предлагаем обратить внимание на свободу как способность «действовать в соответствии с представлением о каком-либо законе и, сверх того, в соответствии с обязательством. Вот то, что я должен был и, стало быть, мог бы сделать, а вот то, что я сделал. Вменение в вину за действие, стало быть, имеет моральное основание, так как опирается на отношение к долгу и возможности» [17, с.168]. Уточним, свобода понимается нами как единственное условие воссоединения с собою подлинным. Примечательно, что лишь применительно к свободе П.Рикер говорит об идентичности морального субъекта, т.е. того, кто берет на себя ответственность за совершенные действия, в т.ч. вину за последствия. Причем, делает он это как человек, который не только совершил эти действия, но и не мог поступить иначе.
Мы разделяем тезис П.Рикера о том, что утверждение своей свободы начинается с признания самого себя источником зла. Поэтому для нас специфика переживания вины выступает в качестве критерия самоосуществления человека, его движения к внутренней свободе или от нее. Именно через страдание, болезненное постижение истины о себе, которое ни в коей мере не является самоцелью, для человека открывается путь к свободе. Оно, как лакмус, выявляющий трагичность человеческого существования. Другими словами, я страдаю потому, что признаю свое авторство в происхождении зла, выбираю его. Хотя признание незнания истока собственной «злой свободы» и, следовательно, «несвободности свободы» является, по П.Рикеру, самым значительным парадоксом этики, это не отменяет того важного для экзистенции обстоятельства, что признание собственного незнания становится самопризнанием и самообретением.
Болезненное постижение истины о себе, своей виновости, или такое же болезненное ее избегание - это и есть страдание. С одной стороны, оно может «убить», стать губительным для души, уничтожить условия для ее нравственной целостностности, если человек не справляется с ним, не разрешает моральный конфликт, движется к «свободе от», укореняется в самоотчуждении. Сопутствующие этому процессу феномены, по К.Хорни, такие: страх каких-либо изменений в себе, сопровождающийся ужасом утраты собственного идеализированного образа; эгоцентризм как моральная проблема, когда другие выступают как средства для достижения личных целей; ненадежность позиции, обусловленная противоречивостью в т.ч. моральных ценностей и т.д. С другой стороны, очищая и возвышая, страдание может преобразить, о чем писал, например, Б.П.Вышеславцев в труде «Вечное в русской философии».
В связи с этим предлагаем такое осмысление вины. Вина может пониматься или как смысложизненный феномен, экзистенциал, обращенный к подлинному бытию человека, или как знак, отсылающий только к плохой или только хорошей его природе, что характерно для «оповседневливания» смысла с трансцендентной точки зрения, или как имитирующий жизнь симулякр, отсылающий к отсутствующему бытию.
Что касается амбивалентности, на наш взгляд, предлагаемое поле интерпретаций недостаточно для выхода к символическому контексту. Амбивалентность - это и психиатрическая категория (Э.Блейлер), диагностирующая шизофрению, и категория психоаналитическая, указывающая на нее как атрибутивное свойство психики человека, причем, только в части чувств (любовь-ненависть), высокая степень которых однозначно указывает на наличие невроза (З.Фрейд), это и понятие, обнаруживающее диалектический характер психической жизни, полярность ее проявлений, их множественность (К.Юнг). Наше понимание амбивалентности следующее. Как философский термин амбивалентность - категория, фиксирующая сущность бытия человека в культуре (особенно в культуре Модерна), которая проявляется в противоречивой, парадоксальной, полной коллизий и напряжения борьбе подлинного и неподлинного я.
Опираясь на предложенные нами интерпретации вины и амбивалентности и понимание амбивалентности вины как парадоксального одновременного сосуществования множественности и полярности значений вины в культуре Модерна, остановимся на анализе моделей «вина-ответственностье» и «вина-наказание» как проявления этой множественности и полярности.
Начнем с понимания вины как экзистенциала, обращенного к подлинному бытию человека. Подлинное бытие - это самоосуществление человека в культуре, определяемой как символический универсум, это бытие человека, внутренне независимого, свободного как от открытого пренебрежения мнением и убеждением других, так и от некритичного их принятия (К.Хорни). Неважно, какова интенция этого самоосуществления, религиозная, как у Марии Магдалины, или философская, как у Сократа, общим для экзистенциального переживания вины является возлагание ответственности за зло, прежде всего, на самого себя. Мы определяем данный смысл как универсальный и субстанциальный. Универсальный он потому, что проявляется в разных идейных (религиозный, философский, психоаналитический) и культурных контекстах (традиционное, современное общество) и особенно типичен в них для «пограничной ситуации». Также не имеет значения, каковы связанные с этим смыслом представления о высшем принципе - коллективные или индивидуальные, надличные или личные - так или иначе, они морально окрашены и вводят человека в сферу морально автономного поступка, исключающего поиск «козла отпущения».
Что касается субстанциальности смысла, осознание своей греховности (христианство), встреча с Тенью (К.Юнг) или развенчание представления о собственном совершенстве, богоподобности (К. Хорни) - все это является основанием и центром изменения человека, активной их причиной, а значит сущностным свойством подлинного бытия человека. Как пишет К.Юнг: «То, что современный релятивизм разрушает в ценностях осязаемого мира, возвращается нам душой. Сначала, правда, мы видим лишь падение в темное и уродливое, но кто не сумеет вынести этого вида, тот никогда и не создаст светлого и прекрасного. Свет всегда рождается только из мрака ночи, и сколько бы человек ни желал из страха остановить солнце в небе, оно никогда не остановится» [24, с. 311].
На языке религии принятие ответственности за зло на себя означает самоукорение, снятие ее - самоукоренение. Самоукорение как внутреннее обвинение самого себя в греховности и негодности перед Богом, обязательно влекующее за собою качественное изменение собственной жизни, считается вершиной всякого монашеского делания в святоотеческой традиции. Сравните: «Делание монаха, превосходящее все другие, самые возвышенные делания его, заключается в том, чтобы он исповедовал грехи свои пред Богом и своими старцами, чтобы укорял себя, чтоб был готов до самого исхода из земной жизни встретить благодушно всякое искушение» (изречение Св. Антония Великого. См. об этом http://pilotchart.narod.ru/text/Varnava/). Будучи выражением смирения, самоукорение останавливает гнев, серьезнейший смертный грех в обеих христианских традициях, противостоит самооправданию, развивающему тщеславие, самомнение и гордость, и сводит на нет ситуацию непрощения: «Отче! Прости им, ибо не знают, что делают» (Ев. от Лк., 23: 33).
Тема прощения является едва ли не центральной в христианстве. Например, в святоотеческой традиции невозможно побороть страсть гордыни и жить из любви к Богу и ближнему, не прощая обиды. В отличие от современных психологических исследований, где нередко фигурирует ситуативная обусловленность прощения, в религиозном миропонимании прощать нужно обязательно: «Не говорю тебе: до семи раз, но до семижды семидесяти раз» (Ев. от Мф., 18: 21--22).
При этом прощение не чувство, а решение, волевой процесс, вменяющий человеку обязанность простить, т.е. осознанно принять решение. Это связано не только с восстановлением связи с Божественным истоком, т.е. имеет мировоззренческое основание, но также с исцелением души, примирением с собою, которая под влиянием непрощения укореняется в том, что простить не может, т.е. в грехе, и гибнет, причем, не только для жизни вечной. Признание духовной сущности психических расстройств означает, что мания величия, как паранойя и невроз - болезненный итог, к которому может прийти непрощающий человек в земной жизни (см. об этом исследование святоотеческой традиции на http://www.dorogadomoj.com.).
Если обратиться к философской традиции, экзистенциальное переживание вины - это обвинение себя, также помогающее исцелиться от испорченности души. Сократ, например, в известном диалоге Платона говорит о том, что, если собственный поступок заслуживает плетей, пусть бичуют, если оков - пусть заковывают, если денежной пени - плати, если изгнания - уходи в изгнание, если смерти - умирай, и сам будь первым своим обвинителем, и своим, и своих близких, и на это употребляй красноречие. В данном случае самообвинение коррелируется с наказанием, которое принимается добровольно и понимается как средство исцеления души, избавления ее от таких качеств, как невежество, трусость и несправедливость. Что характерно, в философской традиции прощение не является обязательным, в фокусе размышлений - взятие вины на себя как акт самопознания. В том случае, когда вектор анализа смещается в сторону межличностных отношений, тема прощения поднимается в связи с вопросом о его границах. «Обиженный может и должен простить свою обиду в своем сердце свою обиженность; но именно его личным сердцем и его личным ущербом ограничивается компетентность его прощения; дальнейшее же превышает его право и призвание. Вряд ли надо доказывать, что человек не имеет ни возможности, ни права прощать обиду, нанесенную другому, или злодейство, попирающее божеские и человеческие законы… В составе каждой неправды, каждого насилия, каждого преступления, кроме личной стороны «обиды» и «ущерба», есть еще сверхличная сторона, ведущая преступника на суд общества, закона и Бога…», - пишет И.Ильин, имея ввиду не мстящее, но понуждающее и пресекающее противление злу из любви [10, с. 195-496].