Вина: между наказанием и прощением
Афанасенко Яна Алесандровна
кандидат философских наук
доцент, кафедра культурологии, Пермский государственный институт искусства и культуры
Аннотация
Объект нашего исследования - виновность (личная вина) как феномен культуры, предмет - соотнесенность вины с наказанием и прощением. Цель работы заключается в том, чтобы выяснить, какие противоположные значения охватывает концепт вины, какова обусловленность этих значений культурным контекстом и какова их связь с прощением и наказанием. Теоретические основания этого исследования включают символическую интерпретацию культуры Э. Кассирером, юнгианский и хорнианский психоанализ, историческую синтагму А. Дугина. Т.к. для нас проблема вины - это проблема самопонимания, самотождественности в экзистенциальном смысле, ее решение соотносится или с ответственным принятием вины на себя, или с репрессивным перенесением ее на другого. Мы предлагаем собственное определение вины и амбивалентности, где вина - прежде всего, смысложизненный феномен, экзистенциал, обращенный к подлинному бытию человека, а амбивалентность - категория, фиксирующая сущность бытия человека в культуре, особенно в культуре Модерна. Переживание вины в экзистенциальном смысле означает самообвинение/самоукорение/совестливость. Ядром этого смысла является определение себя в качестве источника зла, которое противостоит самооправданию и может стать условием прощения себя и другого. Т.к. данное значение вины актуализируется только в символическом контексте, можно говорить об особой роли языка религии, философии и психоанализа в современной культуре: именно они позволяют человеку сохранить связь с трансценденцией, смысложизненным вопрошанием, устремленностью к некоему нравственно окрашенному высшему принципу, с одной стороны, и конструктивным переживанием «теневой» стороны собственного естества, с другой. Противоположное экзистенциальному пониманию вины - невротическая вина, или вина как уличающее самообвинение. Главной ее особенностью является проективный и мстительный характер, т.е. вынесенность вовне, что связано с возлаганием ответственности за зло на других, их обвинением и наказанием. Подобное переживание вины характерно для человека, не обремененного опытом символического переживания культуры. Т.к. современная культурная ситуация - это ситуация, которая в большей степени располагает к семиотической интерпретации культуры, ее освоению на уровне знаков, уличающее самообвинение становится доминантным дискурсом. Таков основной вывод.
Ключевые слова: виновность, прощение, наказание, культура, символ, знак, жестокость, трансценденция, психоанализ, мораль
Afanasenko Yana Alesandrovna
PhD in Philosophy
Associate professor of the Department of Cultural Studies at Perm State Institute of Art and Culture.
blyambimbombam@mail.ru
Abstract.
The topic of the research is the guiltiness (or personal guilt) as a cultural phenomenon. The subject is the relation between guilt and punishment/forgiveness. The purpose of the research is to define the opposite notions covered by the guilt concept, how these notions are conditioned by cultural environment and in what way they are related to forgiveness and punishment. Theoretical grounds for this study include Ernst Cassirer's symbolic interpretation of culture, Jung's and Horney's psychoanalysis and A. Dugin's syntagma. For us, guilt is often the problem of self-understanding and existential self-identity, therefore overcoming the feeling of guilt involves either being responsible and taking the blame upon oneself or being repressive and transfering the guilt on someone else. The authors of the article suggest their own definition of guilt and ambivalency where guilt, first of all, is a life vital phenomenon, an existential addressed directly to human existence while ambivalency is a category describing the essence of human existence in culture, especially in Art Nouveau. From the existential point of view, the feeling of guilt means self-accusation, self-condemnation or conscience. This idea of guilt is expressed only in symbolic context and this is why we can speak of a special role of the religious, philosophical and psychoanalytical vocabulary in modern culture. These are the concepts which allow human to keep the connection with the transcendental and life vital questioning and aiming at a higher moral principle, on one hand, and a constructive feeling of the 'dark' side of our own self, on the other hand. Neorotic guilt is opposed to the existential definition of guilt. Its main feature is a projective and vengeful nature, in other words, it is often transferred to other people. Neurotic guilt is typical for a person who hasn't experienced the feeling of guilt in a symbolic environment. Modern cultural environment represents the situation that contributes to the semiotic interpretation of culture, so self-accusation becomes quite an issue.
Keywords:
guiltiness, forgiveness, punishment, culture, symbol, sign, cruelty, transcendence, psychoanalysis, morals
вина культура наказание прощение
Характеризуя современный тип человека и определяя его как невротичный, т.е. отчужденный от себя, раздираемый внутренними нерешенными конфликтами и склонный к подавлению одной из конфликтующих сторон, К.Хорни в своем труде «Наши внутренние конфликты. Конструктивная теория невроза» делает акцент на том, что для него характерно мышление в двух категориях: вины и наказания. Мы разделяем суждение К.Хорни о том, что неврозы являются продуктами, во-первых, несовместимой системы моральных ценностей, ее двойственности: например, альтруизма, доброты, щедрости, смирения, благородства, сострадания, с одной стороны, и, честолюбия, мстительности, поиска выгоды, с другой. Во-вторых, что они являются порождением конкретной культуры, и что, следовательно, соотнесение вины с наказанием - типичная установка человека культуры Модерна. Однако означает ли это, что в настоящее время не существует альтернативы данной установке - вина/прощение - и, если существует, отчего зависит ее актуализация? Как интерпретация вины связана с тем или иным культурным контекстом? Размышление над этими вопросами начнем с анализа того, что представляет собою вина.
Как и П.Рикер, мы выделяем в чувстве вины субъективный оттенок и, распространяя его на термин «виновность», полагаем, что вина (mea сulpa) - это, прежде всего, самоанализ, самоощущение. Правда, далее он продолжает: «… и самонаказание с помощью сознания-двойника», - имея в виду внутренний суд, надзирающий, выносящий приговор и карающий, ввергающий человека в «ад виновности», т.е. в бесконечно переживаемое чувство вины [17 , с. 164]. Чем не характеристика невротичности, если следовать логике психоанализа? И чем не моральная проблема, когда следствием соотнесения вины и наказания становится истолкование совестливости как «своего рода аномалии».
Противоречивый характер совести, ее амбивалентность (П.Рикер), двойственность моральных принципов и всех чувств (К.Хорни), конечно, не умаляет, утверждаемого этими авторами значения эволюции субъекта как морально ответственного, но ставит еще один существенный вопрос: действительно ли, когда моральное сознание ослаблено, когда ни один из моральных принципов не имеет обязывающей силы и использование их - это использование из соображений выгоды (К.Хорни), ответственность с личности снимается? И неужели, если, как пишет К.Хорни, человек пытается уклониться от принятия ответственности за себя с помощью отрицания, забывания, преуменьшения, неверного истолкования чувств, неумышленного удовлетворения других побуждений, состояния беспомощности, обвинения другого и прочее, она исчезает, и человек перестает быть моральным субъектом?
На наш взгляд, нет, потому что понятие вины осмысляется нами в ее причастности злу, что не противоречит цивилизационной парадигме Запада, важнейшими концептами которой являются «первородный грех» и «врожденная греховность человеческой природы». И здесь мы солидарны с К.Юнгом, характеризующим современную ситуацию в свете значимости так и не утративших ценностной окраски понятий добра и зла: «Относительность «добра» и «зла» не означает, что эти категории вовсе обесценены и перестали существовать. Этические суждения присутствуют всегда и влекут за собою характерные психологические последствия. Я неоднократно подчеркивал, что всякая несправедливость, которую мы совершили, или помыслили, обрушится местью на наши души, и это будет так, независимо от того, как станут относиться к нам окружающие» [25]. Ответ на вопрос, почему это так, на наш взгляд, следует искать в изучении особенностей интериоризации зла и того, как проблема вины решается в этом аспекте.
Теоретические основания этого исследования включают три концепта. Это юнгианский и хорнианский психоанализ, символическая интерпретация культуры Э.Кассирера и историческая синтагма А.Дугина.
Антропологическая направленность данного типа психоанализа позволяет говорить о добре и зле вне метафизической, социальной и психической обусловленности, шире - вне придания злу субстанциального статуса. Добро и зло здесь - это, прежде всего, независимые от исторического места и времени потенции, актуализация которых или ведет, или не ведет человека к его самоосуществлению. Потенции к добру и злу не означают, что человек по своей природе добр и плох одновременно, или, что он изначально добр, или - изначально плох, или, что природа его инстинктивна. Это всего лишь указывает на то, что у человека есть выбор - именно выбор делает эти потенции актуальными - и что решение проблемы переходит в иную плоскость, если это ситуация экзистенциальная: не столько добра и зла, сколько нравственно окрашенной истины и лжи собственного существования.
Моральная интенция такого выбора, даже если последствия его компульсивны (психоаналитическая версия компульсивности рассматривает ее как следствие отказа от подлинности, спонтанности), обусловлена самоопределением человека в отношении того, что он считает благом для себя и что идентифицирует как зло. Как пишет К.Юнг, человек «должен безжалостно отдавать себе отчет в том, до какой степени способен он на добро, и каких можно ждать от него преступлений, и он не должен рассматривать первое как реальность, а второе - как иллюзию. И то, и другое - суть возможности, и он может быть тем или другим, - такова его натура - если он желает жить, не обманывая себя» [25].
Применительно к содержанию морального зла в зависимости от культурного контекста можно говорить, как о его инвариантности, так и вариативности. Мы делаем акцент на том, что инвариантое содержание зла обусловлено, в первую очередь, высокой контекстуальностью культуры (Э.Холл), зависимостью ее от религиозной традиции, которая задает смысловую, ценностно-нормативную однородность всему культурному пространству. В мировых религиях, например, очевидное проявление зла в ценностном отношении - неуважение к другому человеку, его унижение, обесценивание его значимости. Формы, которое принимает зло, исходя из этой ценностной позиции, насильственны по своему характеру, т.е. связанны с демонстрацией собственной власти, неважно идет ли речь о вербальном или невербальном насилии. То, что в культуре Модерна проблема насилия вновь актуализируется в политическом и социальном дискурсе, о чем свидетельствует выделение в отдельную проблему, с одной стороны, нравственных ограничений войны, с другой, бытового насилия и связанных с ним форм (физическое, сексуальное, психологическое или финансовом), означает, что неуважительное отношение к человеку так и не утратило своей актуальности.
Тем не менее, характеристика культуры Модерна как низкоконтекстуальной, неоднородной в ценностно-нормативном отношении, что во многом, на наш взгляд, обусловлено ее светскостью, ставит под сомнение традиционное понимание зла именно как зла. Если в традиционном западном обществе религия, равно как и философские размышления ориентировали человека в мире значений, присущих добру и злу, в современном обществе человек лишен такой руководящей силы, и поэтому вынужден сам решать, что для него является добром, а что злом. Данное положение не относится к ситуации, когда человека является приверженцем какой-либо конфессии или следует однозначным в своей сути стереотипам обыденного сознания. Проблема, которая возникает в связи с этим, дезориентация человека в мире значений (ценностей). Прежние ценности, укоренные в сакральном переживании бытия, утратили императивность, но не исчезли, вновь обретенные, в смысле переопределенные, например, «человек как ценность», также подвергаются девальвации, особенно в эпоху позднего Модерна, сводя человека к «функции». Результатом ценностной дезориентации может стать обман (самообман), проявляющийся в двойственности моральных ценностей, когда ни одна из них не имеет обязывающей силы, и тогда человек попадает в цепкие объятия невроза, неподлинности собственного существования, из которого «другие - это ад» и поэтому вряд ли ценность. Альтернативой такому исходу, если опираться на экзистенциальное основание, оказывается самоосуществление, напрямую зависящее от познания собственного «ада» и его интеграции в психоаналитическом смысле: «Интеграция бессознательного содержания является актом индивидуальной реализации, понимания и оценки. Это наиболее трудная задача, требующая наивысшего уровня этической ответственности» [23].
Самоосуществление в этом случае представляет собой осознанную, автономную, связанную с этическим выбором и ответственностью, реализацию заложенных в человеке возможностей. При этом отвержение общепринятых нравственных установлений становится предпочтительнее конфликта с собой: «…мы должны иметь возможность позволить себе в некоторых обстоятельствах уклониться от того, что известно как добро, и делать то, что считают злом, если таков наш этический выбор. Другими словами: мы не должны идти на поводу противоположностей. В таких случаях очень полезным оказывается известный в индийской философии принцип neti-neti, когда моральный кодекс неизбежно снимается и этический выбор предоставляется индивидууму. Сама по себе эта идея не нова, и в до-психологические времена ее называли «конфликтом долга», или «конфликтом чести» [25].