Материал: truevtsev_k_m_globalizatsiya_kak_politicheskiy_protsess

экономической, финансовой, военной и политической мощью. К тому же последняя включала в себя и наличие в распоряжении США таких глобальных инструментов, как НАТО, основные ключи к управлению ООН, систему двусторонних и многосторонних союзов практически на всехконтинентахи, наконец, первенствующуюрольвуправлениимировыми коммуникационными системами.

Все эти инструменты остаются в распоряжении США и сегодня, и это означает, что проекция однополярного мира не утратила своего значения по сей день.

Вместе с тем, как показали события первого и уже начавшегося второго десятилетия нынешнего века, картина не выглядит столь однозначной.

Следует отметить, что еще в истекшем столетии ряд теоретиков постиндустриального общества и современной глобалистики отчетливо видели наряду с упомянутой тенденцией к унификации, единообразию

имоноцентризму антиномичную ей тенденцию дискретности глобальныхилокальныхпроцессов, формированиямозаичной, пуантилистской картины современного мира.

ОднимизпервыхнаэтутенденциюобратилвниманиеГ.М. Маклуэн, рассматривая феномен телевизионного новостного потока, мозаичного как по технологии подачи новостей, так и по восприятию их телезрителями, явнопоказывая, чтоито, идругоеимманентносамойкартинесовременной жизни15. Дискретность мирового процесса просматривается и в книге З. Бжезинского «Между двумя веками»16. С наибольшей настойчивостью эту сторону постиндустриального общества акцентировали теоретики постмодернизма, превратив ее в один из основных лейтмотивовсвоихпостроений. ОтдельногоупоминаниязаслуживаеттрудС. Хантингтона«Столкновениецивилизаций»17. Будучиполемическимответом на книгу Ф. Фукуямы, он реабилитировал роль противоречия как движителяистории– нопротиворечиянемеждуидеологиямиисвязанными снимимировымиполитическимисистемами, амеждуцивилизациями–

итем самым также противопоставлял множественность единообразию, плюрализм моноцентричности.

15Mcluhan G.M. Understanding Media.

16Brzezinski Zbigniew. Between Two Ages: America’s Role in Technetronic Era, 1970.

17Huntington Samuel. The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order,

1996.

11

Все эти – вольные или невольные – констатации дискретности мирового процесса и полицентричности самого политического мира представляются отнюдь не случайными: уже в ходе начального этапа развертыванияглобализациидвепротивоположныетенденциисталипроявлять себя во всей своей взаимной противоречивости: сквозь фасад становящегося глобальным “Pax Americana” явственно просматривались и контуры многополярного мира18.

18 Тематике глобализации и структуры миропорядка посвящены три книги одного из крупнейших американских политологов и идеологов внешнеполитического курса США З. Бжезинского: «Великая шахматная доска. Американское превосходство и его геостратегические императивы» (М., 2010); «Выбор: мировое господство или глобальное лидерство» (М., 2010) и «Еще один шанс. Три президента и кризис американской сверхдержавы» (М., 2010). Интересно отметить, что если в первой книге, изданной впервые в 1998 г., концепция однополярного мира во главе с США проходит красной нитью через всю работу, то уже в более поздней, написанной в период правления Дж. Буша-младшего книге «Выбор: мировое господство или глобальное лидерство» картина мира видится ведущему американскому идеологу уже не такой однозначной: «Однако эта беспрецедентная комбинация (глобализации и доминирующей роли США в мире. – К. Т.) включает два критически важных фактора, может быть, даже противоречия: во-первых, между динамикой процесса глобализации и заинтересованностью США в сохранении собственного суверенитета и, во-вторых, между демократическими традициями Америки и обязанностями власти. Америка провозглашает плодотворные и отвечающие интересам всего мирового сообщества блага глобализации, но сама соблюдает эти правила главным образом тогда, когда это ей выгодно. Она редко признает, что глобализация расширяет и укрепляет ее собственные национальные преимущества, даже несмотря на то, что эта глобализация порождает бурлящее и потенциально опасное недовольство в мире. Кроме того, американская глобальная мощь противоречит американской демократии, как внутренней, так и экспортированной. Внутренняя американская демократия затрудняет осуществление национальной мощи на международной арене, и наоборот, глобальная мощь Америки может создать угрозу демократии в США. Более того, Америка, считая себя историческим поборником демократии, подсознательно экспортирует демократические ценности по каналам глобализации. Но это порождает в мире ожидания, которые плохо согласуются с иерархическими требованиями гегемонистской державы. В результате действия этой двойственной диалектики Америке все еще необходимо определить собственную роль в мире, причем такую, которая выходила бы за пределы противоречивых факторов глобализации – демократии и доминирующей державы» (с. 162–163). Сквозь этот в целом апологетический по отношению к роли США в мире текст явно просматривается констатация факта, прослеживаемого и в других местах книги – признание неоднозначности однополярной конфигурации мира с доминирующей ролью США и неприятное для американского идеолога видение того, как сквозь эту проекцию однополярного мира начинают проступать контуры многополярности. Этот лейтмотив еще более усиливается в третьей книге, о чем свидетельствует уже само ее название «Еще один шанс. Три президента и кризис американской сверхдержавы».

12

Особенно наглядно эта взаимопротиворечивость и даже взаимоконфронтационность этих двух тенденций проявляла себя в конфликтных ситуациях, которые имели или приобретали глобальное измерение. В последние три десятилетия вплоть до событий «арабской весны» наиболее крупными из таких ситуаций были три: 1) балканский кризис;

2)события 11 сентябряи последовавшая за ними афганскаяэкспедиция;

3)оккупация Ирака.

Исход балканского кризиса выглядел как безусловная победа линии США, НАТОиЕвросоюза, причемвсетрисубъекта, заисключениемотдельных нюансов, выглядели как практически единая, внутренне солидарная сила; четко просматривалась также и лидирующая роль Соединенных Штатов. Однако если обратить внимание на то, что именно в результатетакогоисходабалканскогокризисаКитайиРоссиявыпалииз общей картины однополярного мира, при том, что Китай именно в этот период стал превращаться по ряду параметров во второй по значению страновой центр, а Россия стала быстро восстанавливать свое значение вкачествеодногоизмировыхцентров, картинанебудетвыглядетьстоль однозначной. Нельзя не отметить и того, что после балканского кризиса (а точнее, уже на его исходе) произошло существенное укрепление Евросоюза как политической силы, явное отмежевание его интересов от интересов Соединенных Штатов и превращение в самостоятельный мировой центр силы, гораздо менее зависимый от США и уж, во всяком случае, гораздо менее склонный в каждом случае послушно следовать в фарватере американской политики.

События11 сентябрявызвалиширокуюволнусолидарностисСоединенными Штатами, в стороне от которой не осталась практически ни одна из значимых стран мира. Благодаря этой солидарности оказался столь успешным первый этап военной экспедиции в Афганистане, завершившийсяразгромомталибовисозданиемкоалиционногоправительства при поддержке международных вооруженных сил. Вряд ли стоит забывать при этом о ключевой роли, которую сыграла Россия и союзные снейстраныЦентральнойАзии– нетольковтыловомобеспеченииоперации в Афганистане, но и в прямой помощи, оказанной ими Северному альянсу, безведущегоучастиякотороговзятиеКабулаиразгромталибов былибыневозможны. МенееакцентироваласьмировымиСМИтыловая поддержка, оказанная международным силам со стороны Китая, но тем не менее вряд ли стоит и ее обходить вниманием.

13

При этом и Россия, и Китай, и страны Центральной Азии исходили не только (а в китайском и центральноазиатском случаях, пожалуй, и не столько) из солидарности с США, но и из собственных национальных интересов, которым уже значительное время угрожал международный терроризм с главным очагом в Афганистане, руководимым талибами и «Аль-Каидой».

Ирония первых трех лет третьего тысячелетия, ознаменовавшихся трагедией 11 сентября, разгромом талибов, изоляцией «Аль-Каиды» и относительным на тот период умиротворением Афганистана, заключается в следующем.

Содной стороны, формально лидерство США в однополярном мире еще более укрепилось, возросло почти до абсолюта, что как раз и подчеркивалось афганской операцией, планирование и осуществление которой происходило под никем не оспариваемым руководством США и при гармоничном участии (прямом или косвенном) большинства значимых стран и регионов мира. Помимо стран НАТО, России, Китая, Центральной Азии, Пакистана, то или иное место в урегулировании в Афганистане и вокруг него нашлось и Японии, и Индии, и ряду арабских государств, и даже находящемуся с США в непростых, мягко говоря, отношениях Ирану.

Сдругой стороны (и это вполне можно расценивать как один из важных эффектов глобализации), события 11 сентября впервые после ПерлХарбора продемонстрировали уязвимость США, что само по себе подтачивало и подвергало сомнению абсолютность их мирового лидерства.

Сучетом этого обстоятельства разделение ответственности в ходе афганской операции выглядит несколько иначе. Как отмечалось ранее, наряду с солидарностью с США здесь имело место и совпадение интересов, стратегическое в отношении глобального терроризма, но лишь тактическое в своем конкретном выражении – поддержке американской политики. Иначе говоря, контуры многополярности здесь почти не проявились эксплицитно, но имплицитное их присутствие лишь усилилось.

Из этой ситуации были сделаны разные выводы.

Тогдашнее республиканское руководство США, явно переоценивая прочность и стратегическую глубину солидарности с Соединенными Штатами, решилоиспользоватьэтотфакторидлянанесенияследующего(упреждающего, каконополагало) ударапотерроризму, идлязакреп-

14

ления своих лидирующих позиций в мире. Именно эти мотивы, а вовсе неутилитарнопонимаемый«нефтянойфактор», надополагать, былирешающими при разработке и осуществлении операции в Ираке.

Но тут-то и обнаружилось глубокое расхождение интересов США и другихмировыхцентров, которые, накопивзначительныйпотенциалсамодостаточности, не испытывали более потребности в абсолютном лидерстве США (в котором так нуждалась, например, Западная Европа периода «холодной войны» или страны Восточной Европы в период становления посттоталитарной государственности), ни даже в относительном, какгармонизаторамеждународныхотношений. Вэтомсмыслевряд ли будет большим преувеличением сказать, что мир вступил в иракскую войну, будучи однополярным, а вышел из нее в многополярной конфигурации.

Многополярность современного постиндустриального мира нередко понимается довольно одномерно – как наличие стационарных полюсов в видекрупнейших страновыхи региональных центров, вокругкоторых формируетсягеополитическоепространство. Разумеется, этоткомпонент мировойгеополитическойконфигурацииявляетсяочевиднымэлементом развивающегося миропорядка. Но дело этим не ограничивается. Наряду состационарнымиполюсамискладываютсяиполюсаподвижные, дрейфующие в виде региональных и надрегиональных союзов, носящих нередко ситуационный характер, причем границы таких полюсов могут взаимопереплетаться, подобно геологическим платформам «наезжать» друг на друга. Именно этот фактор придает, пожалуй, наибольшую динамику многополярности, и во многом именно он и создает эффект ее многомерности.

Проявление стационарных полюсов начиная с середины первой декады ХХI столетия уже существенным образом изменило характер картины современного мира. Примечательно, что их очертания в известной мереперекликаютсясмировойпанорамой, обрисованнойвкнигеС. Хантингтона «Столкновение цивилизаций»19, хотя и не полностью совпадают с ней. Действительно, в современном мире можно выделить восемь основных полюсов, имеющих в конечном счете в том числе и цивилизационное измерение. Эти полюса – США, Евросоюз, Китай, Япония, Индия, Бразилия, Россия и исламский мир.

19 Huntington S. Op. cit.

15