Материал: sukhova_oa_red_gorodskoe_prostranstvo_v_istoricheskoi_retros-1

необходимо «отличать правовые определения от реальных общественных явлений»1. Это доказывает стиль писем мещан к мещанскому старосте, носящих в середине и практически до конца XIX в. во многом личный характер. Так, например, самарский мещанин Алексей Соловьев писал старосте в 1856 году (сохранена орфография источника2): «Милостивый Госу-

дарь!/Никанор Семенович/ Пришла пора немедлинности на пересылку государственных податей, да и правда ныне так долго промедлил, в продчем была тому причина у нас по дому в семействе неблагополучно к большому прискорбию/ Почтенная наша маминька покинула нас и оставила навечно, отойдя в Будущий мир 25 декабря Но сколько ни грусти невозвратим этот путь для каждого/ итак Милостивый Государь Никанор Семенович всепокорнейшею просьбою обращаюсь к вам на взнос податей при сем посылаю денег с серноводским полицейским солдатом Петром Емельяновым 10 руб. серебром За сей текущий год, а недоимка 7 руб….А теперь потрудитесь выправить два паспорта мне и сыну Сашеньке Зделайте милость ради Бога потрудитесь об этом похлопотать чем премного обяжите/ наше истинное Почитание Вам и милостивой Государыне Глафире Александровне От всей Души желаю Вам быть Здоровым Равно и деткам Вашим/ При истинном Почитании навсегда пребываю с исключительно Уважением / Милостивый Государь Ваш Алексей Соловьев»3. Другим почерком на этом письме была сделана приписка: « Милостивый государь Никанор Семенович и Глафира Александровна! Все ли вы здоровы – я свою схоронил. А Вам дни Господни желаю быть здоровым 20 апреля ради Господа заплатить подати 1855 года и паспорт править чем премного обязан Е.Соловьев»4. Можно предположить, что это дописал отец А. Соловьева. Мещанские обращения «во власть», как мы видим из вышеприведенного источника, отличает достаточно сильный эмоциональный фон, в котором преобладают эмоции страха, граничащего с отчаянием, и своего рода «крик» о помощи. В наступающий век индивидуализма, когда в городском пространстве уже пошатнулись традиционные основы общества – религия и микросообщество (семья, община)5 – мещанское письмо отражает нарастающую тревожность и упование на традицию, выраженную как в патриархальном доверии к общинным лидерам, так и в религиозном сознании, имплицитно присутствующем в тексте письма. Аналогичные письма приходили на имя старосты и от других самарских мещан. Так, например, Александр Соколов в 1853 г. писал Никанору Семеновичу, что годовой паспорт он благополучно получил, «о чем и имею честь уведомить», а оставшиеся от уплаты за паспорт деньги Соколов просит мещан-

ского старосту «употребить на рекрутскую квитанцию», далее следует подпись: «С чувством моего к Вам почтения и непреложною преданностью имею честь быть ваш покорнейший слуга Александр Соколов Самарский мещанин»6. С одной стороны, в данном отрывке мы, без-

условно, сталкиваемся в первую очередь с общеупотребимой формулой вежливости, которую в свое время очень точно охарактеризовал А. С. Пушкин в «Путешествии из Москвы в Петербург»: «мы всякий день подписываемся покорнейшими слугами, и, кажется, никто из этого еще не заключал, чтобы мы просились в камердинеры»7.

Другая проблема, которая вытекает из анализа мещанского эпистолярного наследия, связанного с необходимостью получения паспорта, связана с восприятием образа чиновника в

1Виртшафтер Э. Социальные структуры: разночинцы в Российской империи. М., 2002. С. 14.

2И. В. Нарский в разделе «Технические замечания», предваряющем его монографию «Жизнь в катастрофе: Будни населения Урала в 1917-1922 гг.» замечает, что «при обилии развернутого цитирования, оправданного неизвестностью большинства документов и жанром самого исследования, описки, опечатки, грамматические и пунктуационные ошибки исправлены без оговорок…» (Нарский И. В. Жизнь в катастрофе: Будни населения Урала в 1917-1922 гг. М., 2001. С. 8). Мы же сознательно сохраняем орфографию источника, в частности, того эпистолярного наследия мещанства, которое оказалось сохраненным в составе делопроизводственной документации, так как практически нет другого пути уловить вербальные особенности мещанской речи.

3Государственное учреждение Самарской области Центральный Государственный Архив Самарской области (ГУСО ЦГАСО). Ф. 217. Оп. 1. Д. 26. Л. 4(а)-4(б) об.

4ГУСО ЦГАСО). Ф. 217. Оп. 1. Д. 26. Л. 4(б) об.

5Плампер Я. Эмоции в русской истории // Российская империя чувств. Подходы к культурной истории эмоций. М., 2010. С. 16.

6ГУСО ЦГАСО. Ф. 217. Оп. 1. Д. 26. Л. 128.

7Цит. по: Муравьева О. С. Как воспитывали русского дворянина. СПб., 1999. С. 122.

55

мещанской среде. Что касается российского образованного общества, в частности, дворянства, Ю. М. Лотман в своих исследованиях отмечал «низкий общественный престиж» чиновника, который в общественном сознании «ассоциировался с крючкотвором и взяточником»1. Гоголевский Поприщин в «Записках сумасшедшего» рисует следующий портрет чиновника «в губернском правлении, гражданских и казенных палатах»: «Там, смотришь, иной прижался в самом уголку и пописывает. Фрачишка на нем гадкой, рожа такая, что плюнуть хочется, а посмотри ты, какую он дачу нанимает! Фарфоровой вызолоченной чашки и не неси к нему: «это», говорит, «докторский подарок»; а ему давай пару рысаков, или дрожки, или бобер рублей в триста. С виду такой тихенькой, говорит так деликатно: «Одолжите ножичка починить перышко», а там обчистит так, что только одну рубашку оставит на просителе»2. Ю. М. Лотман делает вывод относительно чиновничьего мира Российской империи: «русская бюрократия, являясь важным фактором государственной жизни, почти не оставила следа в духовной жизни России»3. Одним из последних примеров исследовательского поиска причин негативного образа чиновничества в российской саморефлексии, является статья В. П. Богданова «Крапивенное семя»: чиновничество и российская саморефлексия»4. На основании анализа образов чиновничества в дореволюционной художественной литературе, автор приходит к выводу, что положительных примеров там найти невозможно, так как «русское чиновничество – органическая часть русского социума», следовательно «в онтологическом плане русский народ из своей среды постоянно выделяет тех, у кого можно найти и обличить собственные недостатки»5. Нам все же кажется более правдоподобным вывод Б. Н. Миронова о том, что писатели «намеренно преувеличивали недостатки русской бюрократии по той причине, что их цель,…состояла в том, чтобы опорочить ее и косвенно дискредитировать верховную власть»6. Кроме того, следуя логике стихотворных строк о противоположности взглядов на одно и тоже явление (в одно окно глядели двое: / Один увидел пыль и грязь; / Другой – листвы зеленой вязь, / Траву и небо голубое…), восприятие чиновника в России зависело от ментального «неприятия мира, в котором индивидуализм с сопровождающими его жестокостью, аморализмом и жаждой собственности»7 проявлялся и в образах бюрократии, кроме того, сыграла ла роль и ментальная склонность к тому, чтобы и «в самых веселых звуках» улавливать «жалобные стоны», как писал В. О. Ключевский о русской песне: «Все жалоба, все стон, и нигде нет светлого мотива, веселого игрового чувства»8. О российской бюрократии и, в частности, об отличиях российского чиновника от идеального чиновника, пишет Б. Н. Миронов во втором томе «Социальной истории России»9. Автор делает акцент на другой «породе» российского чиновничества, чем интересующая нас социальная среда мещанских старост, городских голов и их ближайшего окружения. Б. Н. Миронов пишет о зарождении нового поколения просвещенных русских чиновников, благодаря которому русское управление эволюционировало в сторону идеального типа формально-рационального управления10. Автор солидаризируется с мнением С. Ю. Витте, «которому никак нельзя отказать в знании русского чиновника», в том, что «российская бюрократия в силу просвещенности и аристократизма может с пользой служить обществу и лучше управлять страной, чем органы общественного самоуправления»11. Б. Н. Миронов рассматривает модель российской государственности в данном

1Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX века) СПб., 1997. С. 26.

2Цит. по: Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре. С. 27.

3Там же.

4Богданов В. П. «Крапивенное семя»: чиновничество и российская саморефлексия // Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории. № 37. М., 2011. С. 101-126.

5Там же. С. 123-124.

6Миронов Б. Н. Социальная история России периода империи (XVIII – начало XX в.): Генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства. СПб., 1999. Т. 2. С. 173.

7Хренов Н. А., Соколов К. Б. Художественная жизнь императорской России (субкультуры, картины мира, ментальность). СПб., 2001. С. 168.

8Ключевский В. О. Письма. Дневники. Афоризмы и мысли об истории. М., 1968. С. 56.

9Миронов Б. Н. Социальная история России. Т. 2. С. 162-175, 196-208.

10Там же. С. 174-175.

11Там же. С. 175.

56

эпизоде «сверху», отмечая, что «роль права в регулировании социальных отношений систематически повышалась, напротив, роль насилия – снижалась»1. Признавая с одной стороны правомерность данных суждений, хотелось бы заметить, что в России на протяжении всей ее истории, «внизу» сформировалась своя «защитная» от давления власти среда, которую выполняли «доступные» и «понятные» для большинства населения «свои» чиновники. «Взятка» в такой среде не несла однозначно негативных коннотаций, обладая значением подарка. «Связи» играли роль родственных связей того локуса, в котором обитал определенный чиновник. Такой тип чиновника начинает в дореволюционный период постепенно исчезать с введением положений 1870 г. Всесословный принцип городского управления привел в город «чужаков», которые в свое время, после екатерининского законодательства, «побрезговали» вместе с мещанством и купечеством участвовать в делах города: дворянство и интеллигенцию. Оба социальных слоя были неизбывно одинаково чужими как крестьянству, так и мещанству с купечеством. И сколько бы представители интеллигенции и русского дворянства не пытались действовать во имя социального большинства, они были латентно отторгаемы на основании древнейшей оппозиции «свой-чужой». Б. Н. Миронов же объединяет эти ментально разные персонажи в более общую категорию «общественного самоуправления», противопоставляя его «коронному управлению»2. Трагедия России, на наш взгляд, а вместе с тем и ее особенность, заключалась в том, что дворянство и интеллигенция не могли составить единое «общество» с основным населением России (крестьянством, мещанством, купечеством) и не могут до сих пор.

Анализ взаимодействия мещан со своими сословными чиновниками заставляет предположить, что в их взаимоотношениях присутствовала некая патриархальность, выражающаяся в интонациях искренней просьбы о помощи, содействии, вера в порядок в границах своего социального пространства, носителем которого (порядка) являлся мещанский староста или городской голова. В определенной степени тому подтверждением служит обращение самарской мещанки Феодосии Жароковой к городскому голове Василию Ефимовичу Бурееву: «Ва-

ше степенство милостивые государи Василий Ефимович и всех властей вообще Богом пре-

мудростию определенных над нами подчиненными прошу я все покорнейше всегдашняя ва-

ша слуга…»3. Несмотря на то, что данное обращение во власть не связано с проблемой выдачи чи паспорта, имеет смысл привести его в полном объеме как пример бесхитростного упования простых людей к власти: «…Федосья Жарокова малолетними детьми моими буде мне отцом защитителем покровителем явите божискую милость не сравните одних людей с другими мы живем в г.Самаре 30 лет внесены отзмалова в списки неповержены никаким жалобам ничем никого неоклеветали а ныне живем в самом жалком бедности и с малолетними детьми не стоят за нами казенные подати неверьте ответу Уланова у которого находились в житии своем в острогах и в отроках добра немного он занимается глупостями разными у Морычевых окошки перебил и калитку снял…пожар сделал…забор изломал…если мне не поверите то спросите вышеупомянутых всех а у нас до трех раз забор ломали перва рас днем хотя я сама не видала…(сосед) сказал что Уланов Другой рас я видела сама – разбуянился в соседях выбежал от них и наш забор ломает ломаными досками начал с другими парнями драться и в то время я была на дворе идет мимо пьяный, постучит в забор и кричит денег на гвозди нет одна с малолетними детьми боюсь сказать у меня две девушки кабы насмешку не сделал не вымазал бы ворота или нас не побил»4. В данном эмоциональном документе мы сталкиваемся с таким видом социальной эмоции как негодование, связанное с нарушением общественных норм, страх за близких и опять-таки упование на власть в лице наиболее приближенного к людям данной социальной среды представителя власти – городского голове. «Сложная эмоция негодования может быть связана со страхом. Изменение статуса, социальное унижение, ощущение, что некий индивид или группа незаслуженно обрели превосходство над тобой или твоей группой, могут основываться на желании сохранить чувство собственно-

1Миронов Б. Н. Социальная история России. Т. 2. С. 182.

2Там же. С. 528.

3ГУСО ЦГАСО. Ф. 170. Оп. 2. Д. 12. Л. 60.

4Там же. Л. 60-60 об.

57

го достоинства или на опасении потерять статус, стать уязвимым»1. В качестве адресата данной эмоциональной реакции выступает власть как гарант порядка, заслуженного социальным послушанием («за нами казенные подати не стоят»). «Через дисциплины проявляется власть Нормы»2 – дисциплинированные граждане просят от власти добиться всеобщей нормы в поведении индивидов.

Таким образом, язык повседневности конструировал синкретическую социальную практику, совмещающую в себе как дискурс власти, так и «интерпретативные репертуары» местной публики. «Я» провинциального мещанина конструировалось неизбывно путем «интернационализации социальных диалогов»3. Власть же, функционируя «посредством позиционирования человека относительно различных дискурсивных категорий»4, не всегда успевала обнаружить это ускользающее социальное «Я», заключить его в свой дискурс, обозначить место в пространстве.

Н. А. Кондалова,

аспирант кафедры всеобщей истории, историографии и археологии Пензенского государственного университета, г. Пенза

ОХРАНА ОБЩЕСТВЕННОГО ПОРЯДКА

В ГУБЕРНСКОМ ГОРОДЕ ПЕНЗЕ В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XIX ВЕКА

Среди провинциальных городов Российской империи проблема охраны общественного порядка довольно остро стояла в губернских городах. Это было связано с их сложной социальной структурой, высокой концентрацией населения и его торговой активностью, размещением разветвленной системы государственных структур и органов власти.

Особое внимание к охране общественного порядка в Пензе в первой половине XIX в. обусловлено восстановлением Пензенской губернии в 1801 г. Возвращение Пензе статуса губернского города способствовало усложнению общественной жизни горожан и, следовательно, требовало от власти и городских обывателей пристального внимания к проблемам безопасности.

Согласно законодательству, наиболее опасными считались преступления против веры, императорской особы, членов императорского дома, бунт и государственная измена. В структуре городской преступности они если и занимали, то совсем ничтожную долю, и рассматривались как факт вопиющего нарушения социальных норм. Это обуславливалось, с одной стороны, религиозностью провинциального населения, достаточно однородным конфессиональным (православным) составом Пензы, и с другой стороны, удаленностью города от столиц и окраин империи, медленным и редким проникновением в городскую среду «вредных слухов».

Напротив, в связи с размещением присутственных мест нередкими событиями в губернском центре являлись преступления против правительства и чиновников по службе, прежде всего, лихоимство и так называемые противозаконные поступки чиновников (при заключении подрядов и поставок, оформлении документации и пр.).

Основной криминальный фон города составляли преступления против жизни и здоровья, законного удовлетворения «плотских страстей», прав общественного состояния лиц, семейных и имущественных прав, уставов о повинностях. Примечательно, что динамика преступлений во многом зависела от периодических событий, случавшихся в губернском центре: рекрутских наборов, расквартирования войск, пожаров, проведения ярмарок5. В этой связи

1Суни Р. Г. Аффективные сообщества: структура государства и нации в российской империи // Российская империя чувств. С. 84.

2Фуко М. Надзирать и наказывать. С. 269.

3Филипс Л., Йоргенсен М. В. Дискурс – анализ. Теория и метод. Харьков. 2008. С. 200.

4Там же.

5Государственный архив Пензенской области (далее ГАПО). Ф. 132. Оп. 2. Д. 51. Л. 1-2; Д. 98. Л. 4-5об.

58

охрана общественного порядка предусматривала как регулярные, так и экстренные мероприятия по организации правомерного поведения населения.

Главные распорядительные и контрольно-надзорные функции при осуществлении указанных мер возлагались на губернатора. С формально-юридической точки зрения, это обуславливалось статусом губернатора как непосредственного начальника губернии, а в фактическом отношении определялось местом его резиденции и осуществлением основных админист- ративно-полицейских полномочий именно в Пензе.

Вправоохранительной деятельности особенно важен субъективный, человеческий фактор, его значимость отчетливо прослеживается на примере работы губернаторов. Так, с приходом на пост начальника губернии М. М. Сперанского, выдающегося государственного деятеля, снискавшего уважение в самых широких кругах пензенского общества, был установлен надлежащий порядок в делопроизводстве, хозяйстве и полицейских учреждениях города (1816-1819 гг.). Этому способствовали деловые и личные качества М. М. Сперанского, благожелательное отношение к нему местного дворянства.

Отметим сложности в сотрудничестве губернатора с таким должностным лицом, как губернский прокурор, который был выведен из непосредственного подчинения губернскому начальству и назначался Сенатом по представлению министра юстиции. Губернский прокурор

имел широкие полномочия, но что особенно важно для рассматриваемой нами проблемы, играл роль «своего рода внутренней полиции для местного чиновничества»1. Его независимый статус, с одной стороны, и законная возможность контролировать чиновничество, с другой, приводили к столкновению его интересов с интересами губернатора и нередко осложняли осуществление правоохранительных полномочий обоих должностных лиц. Так, в 1807 г. в столицу пришло письмо от Ф. Л. Вигеля, занимавшего должность пензенского губернатора, где он просил по слабости здоровья освободить его от государственной службы. В ходе расследования выяснилось, что письмо было сфабриковано группой отставных и действительных чиновников, находившихся под влиятельным покровительством губернского прокурора. Не исключалось, что один из фигурантов дела, коллежский регистратор Тезиков, служа ранее в канцелярии губернатора, тайно выносил печать и передавал ее прокурору, который должен был пользоваться печатью губернского правления за неимением собственной. В связи с этим случаем примечательна жалоба Ф. Л. Вигеля в Министерство внутренних дел, где он указы-

вал, что губернский прокурор «делал мне всегда неудовольствия и обратился по сему особенно делу на противоположность»2. По-видимому, разногласия в верхних эшелонах власти были нередким явлением и сказывались на системе организационных и правоохранительных мер в сфере обеспечения общественного порядка.

Основная текущая работа по охране общественного порядка возлагалась на городскую полицию. Оперативное осуществление полномочий по предотвращению преступлений и преследованию преступников происходило на уровне городских частей и кварталов, поэтому эффективность работы полиции зависела от ее оптимального территориального устройства.

Вначале XIX в. была предпринята первая попытка разделить Пензу на три части: именно такое административно-полицейское деление наилучшим образом способствовало осуществлению правоохранительных функций. Однако она оказалась неуспешной, т.к. полиция находилась на исключительно скромном городском довольствии. Вследствие этого коли-

чество частей установилось на уровне двух, а расходы на их содержание к 1805 г. уменьшились втрое – с запланированных 5,5 тыс. до 1,7 тыс. руб. в год3.

Открытие третей части состоялось в 1822 г. по приказу губернатора Ф. П. Лубяновского, т.к. в Пензу на квартирование вошли войска и перед полицией была поставлена задача со-

действовать квартирной комиссии в размещении нижних чинов и офицеров и предупреждать недовольства, вызванные раскладкой постойной повинности4. Части четко очерчивались на плане городскими улицами и, как правило, именовались по названию наиболее крупных пра-

1Ломизова Н. И. Местное управление в губерниях Среднего Поволжья в 1801-1825 гг.: дисс. ... канд.

ист. наук. 07.00.02. Пенза, 2003. С. 113.

2ГАПО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 197. Л. 43.

3Там же. Д. 11. Л. 6-103.

4ГАПО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 749. Л. 1.

59