Материал: Шмонин А.В. Общие положения и методика расследования преступлений

сья допросить, у кого от тое грамотку взял, и тое грамотку досмотреть и по письмам свесть». Другими словами, отмечает И.Ф. Крылов, они просили произвести допрос, осмотр документов и почерковедческую экспертизу.

К челобитной была приложена и сама «подменна грамотка», попавшая в руки челобитчиков.

Взяв на вооружение предложенную челобитчиками методику расследования, воевода Нарышкин призвал к допросу конного казака Афонасья Папина, который пояснил, что грамотку ему «в прошлом во 194 году» дал Микитка Маслов для передачи в Сибирский приказ. Вызванный воеводой на допрос Микитка Маслов заявил, что никакого письма для вручения в Москву он Папину не передавал. Предъявление «воровской грамотки» на допросе Маслова результатов не дало. После этого была произведена очная ставка между Папиным и Масловым, но и она ясности не внесла, так как и тот, и другой «сказали прежние свои речи».

Оставалось одно средство – попытаться установить исполнителя грамотки с помощью сведущих лиц, т.е. выражаясь современным языком, путем производства судебной экспертизы. Так как у воеводы не было образцов почерка Маслова, от него отобрали «для примеру … письмо против тое же грамотки своею рукою».

Вкачестве экспертов были привлечены грамотные верхотурские дети боярские Михаил Бибиков, Василий Протопопов, Федор Каменский, Иван Томилов и Беломестных казаков атаман Степан Стадухин. После внимательного исследования внешних особенностей почерка, проявившихся в «воровской» грамотке и в «письме для примеру», эксперты не решились дать категорического заключения. Их выводы были сформулированы следующим образом: «Письмоде Микитки Маслова, которое он подал к воровской грамотке для примеру с воровскою грамоткою, многие слова его Микиткины руки сходны; а он ли Микитка тое воровскую грамотку писал, или хто иной, они не ведают».

Такое заключение челобитчиков не удовлетворило, и они обратились к воеводе с просьбой произвести повторную экспертизу, поручив ее более сведущим в письме людям.

Для повторной экспертизы пригласили восемь подьячих приказной избы

иплощадного подьячьего, которые, несомненно, были более квалифицированны, но и они не опровергли заключения первой экспертизы. В своих выводах они единодушно, слово в слово, повторили его, а также подтвердили своим «рукоприкладством».

Вконце XVII – начале XVIII вв. можно выделить следящие тенденции в развитии законодательства об ответственности за преступления экономической направленности и технологии их расследования.

Во-первых, в указанный период наметилось смещение отечественного законодателя в сторону дифференциации преступных посягательств на собственность в зависимости от формы такого посягательства, предмета общественно опасного деяния, места совершения преступления, принадлежности имущества тому либо иному лицу, а также личности виновного. Упоминание в указанный период в нормативных правовых актах отдельных составов преступлений эко-

номической направленности, явилось логическим продолжением развития российского уголовного законодательства об имущественных преступлениях. Так, в Артикулы воинские Петра I (1715 г.) впервые предусмотрели присвоение и растрату чужого имущества, вверенного виновному, в качестве самостоятельных составов преступления. Согласно Артикулу 193 главы двадцать первой – о зажигании, грабительстве и воровстве – под присвоением понималось удержание, невозвращение имущества, находившегося у виновного лица по поручению собственника, на законных основаниях вверенного последним для хранения. Мера пресечения за указанное деяние была аналогична санкции за воровство, а именно: при стоимости утаенного имущества более двадцати рублей либо при совершении присвоения в четвертый раз независимо от цены лицу грозила смертная казнь, а при удержании имущества на сумму менее двадцати рублей первые три раза – телесные наказания. В Артикуле 194 регламентировалась ответственность за присвоение и растрату казенных денег с подлогом в отчетности. В данном случае при назначении наказания законодателем как не учитывались цена утаенного имущества, так и не принимался во внимание факт совершения преступления впервые. Исключение допускалось в отношении офицера за присвоение излишнего жалованья или провианта, когда виновное лицо наказывалось «яко вор» либо смертной казни, либо ссылкой на галеры.

Во-вторых, технологии расследования преступлений, в том числе, преступлений экономической направленности, совершенствуются. Все более подробную законодательную регламентацию получают не только общий порядок уголовного процесса, но и отдельные вопросы проведения розыска и следствия.

Начавшаяся еще с Судебника 1497 года линия на усиление роли розыскного или следственного процесса в ущерб состязательному, достигла в указанный период своего апогея. Указом от 21 февраля 1697 г. «Об отмене в судных делах очных ставок, о бытии вместо иных расспросу и розыску, о свидетелях, об отводе оных, о присяге, о наказаниях лжесвидетелей и о пошлинных деньгах» был нанесен сокрушительный удар по состязательной форме процесса и укреплена розыскная, что соответствовало тенденции укрепления самодержавия в России. Настоящий Указ предписывал: «А вместо судов о очных ставок по челобитью всяких чинов людей в обидах и в разореньях чинить розыск в брани или в бесчестьи или в бою и в увечье и во всяких обидах и в разоренье» (ст. 1). При этом розыскной (следственный) процесс в соответствии со статьями 11, 12 и 14 Указа 1687 г. применялся при разбирательстве как гражданских, так и уголовных дел.

Дальнейшее развитие розыскной процесс получил в «Кратком изображении процессов или судебных тяжб» (1716 г.).

Согласно положениям «Краткого изображения процессов или судебных тяжб» суду отводилась ведущая роль в процессе. Причем, в этот период судебные органы и органы предварительного расследования не были отделены. Поэтому процесс не делился на предварительное расследование и разбирательство дела в суде. Характерной чертой уголовного судопроизводства явилось то, что не допускалось судебное представительство.

Процесс начинался с оповещения о явке заинтересованных лиц в суд, где выяснялись претензии челобитчика и объяснения ответчика, причем, обычно это делалось уже в письменной форме. Затем суд переходил к анализу доказательств, которые были четырех видов, а именно: 1) признание обвиняемого, 2) свидетели, 3) письменные доказательства, 4) присяга (ст. 6 главы 1 «О доказательствах»).

Специальная глава посвящена «расспросу с пристрастием» и пытке, условием применения которой законодатель называет обоснованное подозрение судьи о совершении обвиняемым преступления (глава VI). Достаточность оснований определялась формально: одного свидетеля-очевидца преступления было достаточно не только для обвинения подозреваемого, но и для применения к нему пытки. Одного свидетеля, дающего косвенные показания против подозреваемого, недостаточно для применения пытки. Требовалось не менее двух таких свидетелей, чтобы подозрение стало основанием для применения пытки (ст. 2 главы VI).

Признание под пыткой и данное перед судом рассматривалось как добровольное признание, которое в свою очередь являлось необходимым условием его достоверности. В то же время, если подсудимый вместо того чтобы подтвердить признание, данное им во время пытки, отвергал его на суде, заявляя, что он был вынужден сделать это по причине мук на пытке, он мог быть подвергнут второй и третьей пытке. Если подсудимый выдерживал все три пытки и все же не признавался, он не подвергался допросу и освобождался после того, как представлял своего поручителя в том, что он должен был дать присягу, что за истязание над ним не будет мстить. Считалось, что если обвиняемый упорствует в отрицании, то с него должны быть сняты все улики преступления, которые против него выдвигались. В отсутствии новых улик, отличных по своему характеру от предыдущих, пытка не могла быть проведена (ст. 7 главы VI). Соборное уложение 1649 года таких деталей еще не знало.

Порядок производства самой пытки был регламентирован еще Указом от 23 октября 1673 г., согласно которому запиравшихся преступников пытать велено три раза и жечь огнем. При первой пытке велено было им давать 80 ударов «без спуску», при второй 120, а при третьей 150. Прочих же людей, если они доходили до пытки, подвергали при первой пытке 50 ударам без спуску, при второй 80, а при третьей 100 ударов.

После исследования доказательств суд переходил к вынесению пригово-

ра.

Как нетрудно убедиться, законодатель постепенно, начиная с Судебника 1497 г., стал уходить от описания рекомендаций по расследованию той или иной категории уголовных дел. В «Кратком изображении процессов или судебных тяжб» уже невозможно найти подобного рода рекомендаций, которые, как указывалось ранее, были свойственны еще Соборному уложению 1649 г. В то же время законодатель стал более детально регламентировать процедуру получения конкретных доказательств.

Как известно, на протяжении XVIII века неоднократно предпринимались попытки систематизировать действующее законодательство, в том числе и в

взяточничество может быть без хищений, но редко крупное хищение обходится без взятки. Если взятки «выросли» из обычаев подношений, то хищения – из возможности бесконтрольного распоряжения чужим имуществом.

Торгующие люди назывались в те времена по-разному – в зависимости от приписки (прописки), объема торговых операций и наличного капитала: гости, торговые, посадские люди, купцы и купчины. Последние, как правило, назначались на должности торговых представителей правительства в разные губернии. Купчинам давалось монопольное право на скупку товаров у местных производителей, заготовителей, промысловиков и различного рода посредников. Они имели достаточную свободу и при выборе каналов сбыта приобретенных товаров. Вся выручка от оптовой перепродажи должна была поступать через губернское управление в Камер-коллегию. Отсутствие безналичных расчетов, региональное и сезонное колебание цен, недостатки учета и отчетность создавали благоприятную обстановку для хищений. Расследование таких преступлений поручалось вести комиссиям Камер-коллегии. Комиссии работали годами, докладывали, что в записных книгах купчин разобраться невозможно («цифры зачерканы»), но длительное время держали обвиняемых «под караулом» (под арестом).

В ведении торговых представителей иногда были местные предприятия, например, по обработке кож и производства лосины (вид замши, которая шла на пошив офицерских панталон). Обычно такие предприятия не ревизовались со времен своего основания. Специальные шнурованные приходнорасходные журналы (книги) не всегда запрашивались в канцеляриях того или иного приказа (министерства). Так, купчина Сибирской губернии Михаил Ветошников, не получив вовремя шнурованные книги из канцелярии Сибирского приказа, с 1720 по 1725 г. вел «двойную» бухгалтерию – «черновую» и «беловую». Согласно подсчетам ревизоров из Камер-коллегии, Ветошников присвоил (недодал казне) 150 тыс. р. Купчина был «взят под караул», а имение его опечатано.

Будучи допрошен советником Тарбеевым, Михаил Ветошников показал, что «простотой своей, а не умышленно» раздал без «обязательных писем» - расписок, много казенного товара «разным чинам, людям иным для смотрения, а протчим в продажу». Слезно прося отпустить вину, Ветошников, между прочим, поясняет причину, по которой многие, как он считает, должники отказываются платить ему долги. «Ведая, что ведено (комиссией советника Торбеева) со всех должников такие деньги взыскивать с процентами, и боясь процентов, те должники по тому сыску в таких деньгах отрицаются, якобы таких товаров не бирали, а иные показывают, будто такие деньги платили, а других сыскать не могут, а иные из того числа померли». Находясь «под караулом», Ветошников пишет в Сенат челобитные с просьбами «назначить настоящее следствие по делу, освободить из-под караула под залог, допустить к участию в расследовании и проверке движения товаров и денег, а также к собиранию долгов». В 1734 г. Сенат отпустил Михаила Дементьева, сына Ветошникова, на свободу под залог, но нового расследования не назначил. В сущности, многие