-- Вы же как-то протащили те мешки с сахаром мимо французов! -- в отчаянии воскликнула Эльза.
-- Но нас было пятеро! Один стоял на часах, двое других забирали сахар и грузили на телегу, третий правил телегой, а четвертый изображал лошадь.
Эльза посмотрела на Каспара как на умалишенного.
-- Ну что! Встал у стены и ржал, и пока идиоты-лягушатники пытались найти, что это за лошадь из стойла сбежала и теперь под городом бродит, спокойно провели телегу через ворота.
Прошло еще полчаса. Они так и не смогли придумать ничего дельного. Тем временем из мастерской раздавался отчетливый стук стекла о стекло и стекла о дерево. Когда вечером Эльза вернулась в мастерскую, отец сидел перед окном и молча наблюдал, как один за другим зажигаются огни города. Он так ничего ей и не сказал.
Уже когда Каспар ушел, пообещав что-нибудь придумать к утру, Эльза отошла ко сну. Спалось плохо: ей все казалось, что она шла по какой-то лесной дорожке, разматывая клубок красных ниток, а потом пыталась вернуться обратно; но всякий раз, когда она сматывала нитки и приходила к назначенному месту, оказывалось, что она приходила к болоту. В одно из пробуждений она услышала, как тяжелый кулак громыхнул по столу: это был Амкройцен.
-- Нет, братец, тебя и только тебя!
-- Да зачем мне, старику, это вот… -- слабо бормотал отец.
-- Ну скажи, вот сколько ты на этом зарабатываешь? На барахле на своем? Тебе хоть на пузырь хватает?
-- Хватает, как видишь.
-- Да уж, не то пойло, что в «Ведьмином котле» наливают, ничего не скажешь! Да только прости, Генрих, с беженцев в городе мало спросу.
-- Это почему? Только потому, что мы от войны бежали?
-- Нууу и это тоже, но вот представь: у Фабрициуса первая мастерская в городе, вроде как даже прямые поставки из Франции; так что ты думаешь, процветает наш Фабрициус? А вот и нет! Вечером на дуде на площади играет за подачки! Ну он говорит, конечно, что это так, забавы ради, но уж я-то знаю!..
-- Не кричи, пожалуйста, Эльза спит.
-- Да-да, прости. -- Замялся Амкройцен, но тут же заговорил снова: -- В общем, не найдешь ты сейчас клиентов, дорогуша. А тут должность, да какая почетная!.. Капитан волонтеров, да где, да на Холмене, верфи сторожить, ты подумай только!
В комнате вдруг стало очень жарко.
-- Кто же захочет видеть старика на должности капитана?
В ответ Амкройцен захохотал, да так громко, что Эльза мысленно поблагодарила за то, что от всей мощи Амкройценовой глотки ее защищает стена.
-- Ты что, подумал, что кто-то от тебя командовать потребует? Старина, будешь только на ночь караулы проверять да назначать часовых. Это же, ну, спектакль такой, театрик французский. Принцу, видите ли, приспичило добровольцев набрать защищать город, фу-ты какой вырядился! Да наши «Три короны», ни хухры-мухры батарея в двести пушек, да цитадель еще -- англичане и подойти не успеют, как их… эдать… Можем же повторить!
-- Можем, -- произнес отец. Наверно, в этот момент он улыбался. -- У меня отсохла рука, Маркус. Боюсь, никому не нужен капитан-калека.
-- Гм! Об этом я не подумал, -- брякнул Амкройцен. По-видимому, тут он погрузился в глубокие размышления, поскольку на какое-то время в соседней комнате наступила тишина, прерываемая лишь глубокомысленным вздохом да стуком глиняной кружки о щербатый стол. Эльзе вновь почудилось, что у нее в руках маленький клубок ниток, как вдруг отец пробормотал:
-- А почему бы тебе самому не покомандовать?
-- Ааа? -- сонно отозвался Амкройцен.
-- Ну ты еще в расцвете сил, здоровый мужик, да и лишний заработок… Сколько там они платят жалованья?
-- Дак это, сто двадцать крон. Не, сто двадцать четыре. Я ж к тебе и пришел, потому что…
-- Потому что совестно было соглашаться сразу, предварительно не предложив мне, -- сказал отец. -- Понимаю, понимаю. Вот тебе разрешение от старого часовщика-калеки, раз уж оно тебе необходимо. Посвящать в капитаны не нужно?
-- Генрих, ну ты это… Я же…
-- Все в порядке.
Они еще немного помолчали, как бы задавая вопрос тишине: это все? Или еще нет? Тишина решительно отвечала «Да», и когда Амкройцен подходил к двери, отец Эльзы сказал ему напоследок:
-- Часы заберете завтра, капитан.
Амкройцен рыкающе засмеялся, но быстро прервался, вспомнив про Эльзу, и еще более нетвердым шагом вышел из мастерской.
Эльза с широко раскрытыми глазами лежала и наблюдала, как длинный полосатый хвост луны ползет по ее комнате сквозь прикрытые ставни. Часы! Часы капитана волонтеров! Как же просто!
***
Однажды Эльза спросила, не пробовал ли отец сделать так, чтобы часы пошли в обратную сторону. Секундная стрелка потопчется-потопчется, да пойдет вдруг налево, а к ней потом, чуть подумав, присоединится и минутная, а там и часовая решит, что с нее хватит и пора присоединиться к подругам. Должно быть, нужно повернуть какой-нибудь винтик, и время послушно обернется вокруг своей оси.
-- Да отчего же не пробовал? Пробовал, -- улыбнулся Генрих.
-- И как? Получилось?
В ответ отец молча показал мертвую руку.
***
А вот у Эльзы почти получилось, хотя бы с одной стрелкой: секундная вдруг замерла. На мгновение, буквально на пару шажков, как осторожный танцор, шагнула влево, да замерла. Можно было подумать, что ей показалось, но нет, она увидела точно. И все же это было не совсем то.
Эльзе было удивительно работать с лупой и пинцетом: каждый маленький зубчик, каждый триб и виток пружины предстали наружу, словно кости скелета. Эльза будто препарировала само время и лечила его, как заботливый хирург. Точнее, не лечила, а слегка хитрила с внутренними органами, чтобы купить себе немножко того самого времени. Ведь пока волонтеры будут сверяться по часам капитана, которые будут спешить на пятнадцать минут, охрана доков будет слушать колокол и ориентироваться на него. На неразбериху уйдет достаточно времени, чтобы они с Каспаром успели стащить ту самую загадочную шкатулку из верфи, и чтобы она не досталась англичанам.
Только бы все пошло по плану...
***
Эльза долго возилась с часами и потом аккуратно положила их обратно в ящик. Заснула под утро. Снилась ей ночь, когда познакомились с Каспаром.
Дело было на переправе через Эльбу. Паром спал; ветер запевал колыбельную песню и поливал старое суденышко частым дождем. Не спала только Эльза: сквозь сон ей слышался как будто далекий, но совершенно точно различимый плач. Тоньше, чем детский, он будто лился по ветру над паромом и точно не принадлежал никому из соседей Эльзы. Люди спали, завернувшись в шинели, сюртуки, одеяла и лежали, тесно прижавшись друг к другу, так что паром напоминал огромный плавучий склад, перевозящий зерно в цветных мешках. И плач оставался где-то в воздухе, не опускаясь до спавших, не вторгаясь в царство храпа и сдержанного сопения.
Стараясь не шуметь, Эльза пробралась на палубу, где в пунктирном свете луны обнаружился еще один мешочек, дрожащий и слабо шевелящийся. Это как раз был Каспар, уже в зеленом колпаке французского таможенника. Мальчик молча посмотрел на Эльзу -- глаза у него были сухие от ужаса, и в них недремлющим сторожем отражалась луна, -- а потом посмотрел в сторону. Эльза проследила за его взглядом и остолбенела: у парапета парома, наполовину свесив голову к воде, стояла девушка в синем, почти прозрачном платье. Это она плакала, роняя невидимые слезы в воду. Эльза хотела ее окликнуть, но вдруг почувствовала, как локоть ей сжали маленькие горячие пальцы: Каспар все так же смотрел немигающими глазами на девушку. Снова повернувшись, Эльза с изумлением обнаружила, что плакальщица исчезла, а парапет продолжал рыдать как бы сам по себе. По небу проплыло тонкое, похожее на лезвие косы облако, срубило лунный свет, а когда луч снова лег на палубу, девушка стояла на том же самом месте.
Эльза вырвала руку из запотевшей ладошки Каспара и придвинулась поближе к девушке.
-- Я могу вам помочь? -- негромко позвала Эльза.
Девушка не ответила. Вместо этого она вдруг подняла ногу (луч прошел сквозь нее и окрасился синим) и поставила ее на парапет. Затем она забралась на него и выпрямилась, все так же глядя в воду. Плач будто существовал отдельно от нее, плыл сам по ветру, словно еще одна стихия, след войны и бедствий.
Эльза все поняла еще до того, как девушка занесла ногу над водой.
-- Остановитесь! Не нужно!
Она подбежала и хотела было схватить девушку за лодыжку, но в этот момент плакальщица обернулась. Эльза отшатнулась: глазницы девушки были пустыми, сквозь ее лицо был виден обнимающий изгибы реки лес. Мальчик позади заорал, вскочил на ноги и мог бы убежать, но завис на месте. Плакальщица смотрела прямо на него. Потом молча повернулась к реке, шагнула вниз и -- исчезла. Не было слышно даже плеска воды. Только тихий плач, как песня, мягко стлался по воздуху, словно сотканный неведомым ткачом волшебный ковер.
Эльза выглянула за парапет, пытаясь разглядеть в воде свое отражение. Но от черной воды веяло холодом, в матовой поверхности реки не отражались даже звезды. Плач вдруг прекратился, повисла густая тишина.
-- Ты ведьма? -- прозвучал голос девушки.
-- Нет, -- испуганно ответила Эльза. -- Почему вы так решили?
-- Ведьма. Только ведьма может позволить себе говорить с мертвыми.
-- А если я просто хочу помочь?
-- Ведьма и нужна для того, чтобы помогать.
Эльза задумалась.
-- Но как? Если вы умерли и...
-- Почему я умерла? Расскажи мне.
Она назвала ответ, который первый пришел на ум:
-- От неразделенной любви?
Голос засмеялся.
-- Не правда ли, как было бы просто. К простушке пришел солдат и пообещал ей вечную любовь, а после ночи этой самой любви уехал навсегда. А она возьми да утопись.
Эльзе стало стыдно.
-- Жаль, жизнь оказывается сложнее сказок.
Призрак рассказывает ей о том, чем жизнь отличается от сказок… Эльза невольно улыбнулась. Потом посмотрела на то, как паром оставляет легкий след на муаровой ленте реки, и стала рассуждать: ведь если девушка оказалась на пароме и бросилась в воду, может, ей было одиноко и не с кем разделить свою тоску? Значит, она была одна?
-- Угадала, -- произнес голос. -- Продолжай.
Возможно, никто не знал ее языка. Она не нашла даже соплеменника, с которым можно было поговорить. Ни единой живой души и целый паром людей, которые тебя не поймут. А где-то далеко остается родня, в стране, охваченной войной. Ты не знаешь, куда написать, чтобы узнать об их участи, не знаешь, увидишь ли их когда-нибудь вновь.
-- Откуда же я?
Эльза задумалась. Она вспомнила уличного жонглера, который развлекал толпу в Гамбурге. Каждый вечер он появлялся в красном потрепанном сюртуке, с табуретом под мышкой и небольшим ведерком в руке. В нем лежали маленькие деревянные бруски, покрашенные в разные цвета. Расположившись на табурете, жонглер кричал что-то прохожим, после чего, достав из ведерка парочку брусков, подбрасывал их в воздух. Поначалу у него получалось плохо, и на жонглера обращали внимание только гарнизонные солдаты, которым скучно было патрулировать улицы. Солдаты улюлюкали и дружным лающим хохотом встречали каждую неудачу странного человека в красном сюртуке, а однажды кто-то даже запустил в него отмоченным в отбросах куском черствого хлеба.
Жонглер рухнул с табуретки прямо в грязь и не возвращался пару дней, зато потом, появившись на том же месте, жонглировал уже не только своими брусками, но и кусками черствого хлеба. С каждым днем уличный артист становился все популярнее, зеваки с шумом приветствовали каждый его успех.
В один из вечеров хозяин ближайшего дома спустил на жонглера огромного пса. Брызжа слюной, пёс рычал так громко, что, хотя артиста было жалко, все боялись и никто ему не помогал. Эльза стояла в оцепенении, как и тогда, не зная, что делать, пока по улице не пробежал мальчишка, разбрызгивая воду из лужи. Приглядевшись, Эльза увидела в воде камень. Недолго думая, она бросилась к луже, схватила камень и, прицелившись, метнула его прямо псу под ноги. Тот заскулил и как-то неуверенно отступил от табуретки, а жонглер тихонько собрал вещи и скрылся в толпе.
Позже она застала артиста просящим милостыню. На ломаном немецком с сильным итальянским акцентом -- таким же, как у призрака, -- он объяснил, что просить милостыню безопаснее, чем жонглировать: так ты привлекаешь меньше внимания. В городе не было ни единой знакомой ему души, а сам он был издалека. Эльза предложила жонглеру переночевать у них в мастерской, и тот с радостью согласился. А через неделю исчез вместе с одеждой, табуреткой и раскрашенными брусками.
Его звали Эмилио. Он был из Неаполя.
-- Вы итальянка, -- произнесла наконец Эльза. -- Когда-нибудь вы встретите родню, обязательно. Обнимете их, снова станете вместе, словно никогда их и не теряли.
Голос молчал. Эльза поняла, что угадала.
-- Если когда-нибудь попадешь в Неаполь, ведьма, найди могилу Матильды ди Джакомо. Просто присядь рядом и помолчи -- в память той, которую когда-то освободила. А вот мой прощальный подарок.
Эльза почувствовала: воздух стал легче. Как будто что-то вышло из ее головы и унеслось по легкому ветерку, вдоль реки, туда, где горизонт уже загорелся голубым.
А в руке у нее лежал моток красных ниток.
***
Утром Амкройцен объявил, что производит набор в волонтеры, и любой молодой человек, хоть женатый, хоть нет, может прийти на Холмен и записаться в отряд охраны верфей, которым он назначен командовать по приказанию самого принца. Часом позже Эльза пришла к отцу и сама вызвалась отнести часы купцу.
-- Это еще зачем? -- нахмурился Генрих Швермер. -- Сам приносил, сам и заберет.
Эльза смотрела в пол, потупив взор. Кажется, с планом было покончено: если она не попадет на верфи, то неразбериха в рядах волонтеров ни к чему не приведет, и...
-- А, -- усмехнулся отец, подмигнув. -- Понимаю. Но учти: только бездельники идут в волонтеры!
Эльза просияла. Ни о чем таком она, конечно, не думала, и вот странность: для девушек ее возраста быть влюбленной значило примерно то же, что пить воду, ну или, скажем, дышать воздухом, но у самой Эльзы после Гамбурга это чувство почти не просыпалось. Разве только разок, когда по улице шаркал молодцеватый гусарский офицер в расшитом золотом ментике и меховой шапке-кольбаке. За ним волочилась сабля, скрежеща по мостовой кончиком ножен. Наверно, гусар шел на какой-нибудь званый вечер, думала Эльза, или на бал -- то есть, туда, куда ей точно не суждено было попасть. В остальном Копенгаген оставался для нее городом, в котором вишни просто пахнут вишнями, а цветы -- цветами, поэтому когда друг Каспара Хендрик посмотрел на нее тем самым взглядом, который девушки шестнадцати лет умеют расшифровывать, как написанное задом наперед письмо, Эльза покраснела и отвернулась.