Скамейка скрипнула -- господин в сером подвинулся ближе.
-- Продолжайте.
-- Ваш флот может сколько угодно красоваться на рейде Копенгагена и собирать толпу зевак, но он ничего не сможет сделать, покуда у нас есть цитадель и береговая батарея, хммммпф. -- Торвальдсен заговорил быстрее. -- А вот если с флотом придет армия…
Тут он замер с платком у самого носа и посмотрел на господина в сером, пораженный мыслью.
-- Пемброк, вы высадите десант, не так ли? И он подойдет к городу.
Повисла тишина. Только воск трещал: казалось, это горят одежды склонившегося к алтарю каменного святого.
-- Ну что ж, теперь мы готовы вернуться к предмету нашего разговора, -- сладко заговорил господин в сером. -- Скажите, где находится эта ваша волшебная скатерть-самобранка. Не сомневайтесь, у Джона Булля припасены щедрые подарки для его друзей.
Моряк глубоко вздохнул, шмыгнув носом. Слышно было, как послушник собирает монеты из коробки с пожертвованиями у дальней стены церкви.
-- Вы не посмеете приблизиться, у города храбрые защитники, хмммпф.
Пемброк ничего не ответил. Он достал из кармана записную книжку и молча захрустел страницами. На два развернутых листа упал яркий свет свечей. Эльза не могла разглядеть, что там было написано, но Торвальдсен вскрикнул и отпрянул, выронив платок.
-- Это же…
-- Видите? Нам даже не потребуется подходить к городу, мой милый Гуннар. Дерево хорошо горит, известь хорошо горит. Одна ночь -- и вашей семье даже негде будет молиться за ваше здоровье. Впрочем, -- он фыркнул, -- может, молиться уже будет и некому.
Снова помолчали. Торвальдсен грузно прокашлялся. Когда Эльза снова выглянула из-за укрытия, он тяжело дышал, глядя на огонь. По его щекам бежали слезы. Пемброк протянул руки к свечам.
-- Столько миль пройти моряком, и цинга, и лед, и шторма, и сражений столько и… Чтобы теперь эдак…
-- Все мы что-то теряем, Гуннар, -- флегматично ответил Пемброк, не отрываясь от свечей.
-- Если я вам скажу… Если… Это же измена. Преступление против короны!
-- Это как посмотреть, -- улыбнулся Пемброк. -- Если вы его не совершите, то никакой короны уже и не будет. Так, золотые лужицы. Так что в каком-то смысле вы совершаете подвиг ради короны, изменив ей.
Торвальдсен высморкался.
-- Всегда такие хитроумные, всегда с козырями в рукаве, -- вдруг быстро заговорил он. Когда моряк поднялся, скамейка скрипнула. -- У Дании достаточно стали, чтобы встретить вас в поле и ваши огоньки-то потушить.
В следующий момент тишину разорвал звук шваркнувшей о ножны стали, и в нише мгновенно стало темно. В воздухе поплыл запах подпаленного воска -- недогоревшего, обезглавленного.
Каспар пожал плечами -- мол, и об этом я говорил.
-- Главное не то, что у Дании достаточно стали, а то, что английская сталь уже здесь, -- донесся из темноты голос Пемброка. -- Сталь принадлежит Англии. Железо принадлежит Англии. Сам огонь принадлежит Англии. И если вы не покажете мне, где шкатулка, герр Торвальдсен, никакой Дании уже не будет.
Где-то в центральном нефе гремели стулья: послушник продолжал прибираться. Торвальдсен заговорил тише:
-- Что ж, если вы гарантируете городу безопасность, то приходите завтра в доки Индийской компании, туда, где строят фрегат, и…
-- Что это вы здесь делаете?
Крик послушника застал их врасплох. Лицо его было скрыто тенью колонны: было видно только, как в одной руке он держит ведро, а в другой -- веник. Не сговариваясь, Каспар и Эльза дернулись в сторону ворот. Топот ног гулко разлетался от колонн, цепляясь за которые в солнечном свете скользили три тени: послушника с ведром, Пемброка с ложной тростью в одной руке и саблей в другой и сгорбившегося Торвальдсена.
Площадь все еще пустовала. Краски неба все больше сгущались. Запахнувшись от холодного ветра, Эльза вслед за Каспаром бежала через площадь, в сторону здания университета. Тяжелый смоляной дух шел от повозки с бочками, которая стояла у одного из подъездов -- видимо, груз предназначался химической лаборатории. Отсюда было видно лишь край площади с церковью Богоматери, так что, когда Каспар шумно выдохнул: «Оторвались!», Эльза спросила:
-- С чего ты взял? Они могут искать нас в университете.
-- Да вон Торвальдсен стоит, гляди.
Торвальдсен торговался с возницей. Было видно, как старый моряк то и дело подносит платок к лицу. Он явно никуда не торопился.
-- Я его знаю, -- сказала вдруг Эльза.
-- Откуда это?
-- Видела на Страстную пятницу. Помнишь? Когда Хендрик пообещал нам показать немецкий автоматон, а оказалось, что внутри автоматона человек сидит.
Эльза тогда еле отпросилась у отца: за часами зашел всего один клиент, доктор в смятой старой треуголке, которую, наверно, еще его дедушка носил, и сказал, что Копенгаген -- набожный город, который в мрачные времена поклоняется богу людей, а не богу времени. Отец ворчливо заметил, что набожность в этих краях закончилась в Реформацию, но после прощания с клиентом все же отпустил Эльзу погулять. Получив наконец выходной, она так прыгала от радости, что поднимала пыль на лестничных ступенях, и в момент очередного прыжка едва не наскочила на бородатого коренастого мужчину на пару лет младше отца, в большой шляпе с помпоном. Это как раз был Торвальдсен. Она плохо его помнила, потому что тогда у Торвальдсена была седая, оглаженная борода. А еще он не сморкался то и дело в платок.
-- И кто он такой?
-- Что-то вроде хозяина верфей, -- пожала плечами Эльза.
-- И что же нам теперь делать?
Они не знали.
Когда коляска Торвальдсена покинула церковь, они вышли из-за повозки. На город медленно опускался вечер; в кабачке на углу площади зажглись огни, в окнах мелькали тени первых посетителей: горожане отправлялись в любимые места обсуждать явление британского флота и то, как доблестный датский флот будет его громить.
Уже на выходе с площади, на Остергаде, там, где под тусклым светом фонаря днем останавливались торговки фруктами и цветами, а вечером -- проститутки (подчас лица у них были одни и те же), Эльза услышала плач. Он доносился откуда-то со стороны церкви, то ли детский, то ли девичий, показавшийся Эльзе смутно знакомым. Эльза остановила рукой Каспара, обернулась на звук.
Площадь постепенно заполнялась прогуливающимися людьми, у почтового столба стоял лоточник в смешном колпаке с кисточкой и пересчитывал деньги; но никакой девочки на площади не было. Только лоточник все опускал и опускал деньги в большую холщовую сумку: одна монетка за другой, еще одна за другой, еще и еще; казалось, запас медяков никогда не закончится, и Эльза подумала: как в одной ладони, даже такой длинной, может столько уместиться?
Будто уловив ее мысли, лоточник оторвался от своего занятия и посмотрел в ее сторону. Эльза узнала острый нос, тонкий разрез губ, хитрые глаза Пемброка, и ее ноги вдруг подкосились. Взгляд ее заскользил от портика церкви вверх и вдоль по уступам, статуям, сегментам башни, по ребрам церковного купола, Эльза вдруг почувствовала, словно она -- это не совсем она, словно сознание ее распадается на несколько я, и все прозрачные. Одно было синего цвета, другое красное, третье зеленое; Каждое из них в какой-то мере было ей, а в какой-то -- нет.
Она медленно осела на мостовую, глядя, как ее прозрачные цветные копии ведут вокруг нее в хоровод. У нее дрожали руки; Эльза попыталась стиснуть оборки платья, но это не очень помогло: Эльзе казалось, что она лежит в луже чего-то синего, а рядом лежат и трясутся, как кастаньеты, ее руки-обрубки. Ее руки?.. По щекам бежали слезы, но она не обращала на них внимания. Ей казалось, будто она не может пошевелиться, будто тело уже принадлежало не ей, а… А она, собственно, кто такая? Как ее зовут? Эльза схватилась за спасительную белую ниточку вопроса и полезла вверх, в расцвеченную разноцветными кругами темноту. Она вдруг вспомнила, что в Гамбурге тоже была церковь, огромная серая игла, распарывающая небо, и отец еще говорил, что это хорошо, что игла, ведь Господь -- небесный портной; и в надежде, что она найдет ответ на свой вопрос, Эльза снова посмотрела на церковь Богоматери -- вот только никакой церкви уже не было.
Бледный призрак, собранный из кубиков пепла. Сквозь прозрачные стены было видно, как красным и белым перемигиваются далекие звезды. Ветер подхватывал и уносил прах, а с ним одна за другой по ветру уносилось все, что когда-то было статуями, слуховыми окнами, башенками под самым куполом собора. Обернувшись вокруг, Эльза обнаружила, что дома на площади и вокруг, и университет, и трактир за углом -- все превратилось в такой же полупрозрачный прах, и за ним можно было разглядеть даже ленту реки, которая словно бы подсвечивалась изнутри незримым светом. Людей она сначала не заметила, но затем, обернувшись обратно к Остергаде, увидела и их: да и трудно было бы не заметить толпу, занявшую улицу от одного ее края до другого. Эльза приметила человека в пестром сюртуке, полосатых панталонах и пятнистых чулках, кокетку в чепце и белом платье, с розовым поясом, завязанным бантом. В руке она держала маленькую книжку в кожаной обложке, на которой значилось… Не очень важно, что на ней значилось, ибо девушка смотрела не на книжку, а на нее, на Эльзу.
Все они смотрели. Разные в своем одеянии, но одинаковые во внешнем виде: люди без лиц, голые черепа с пустыми глазницами и жутковатыми улыбками, скривившимися навстречу пустоте.
Эльза не знала, как долго кричала, но потом Каспар рассказал ей, что привел ее в сознание минут через десять, когда к ним уже успели подойти трубочисты и вежливо предложить помощь испугавшейся чего-то девушке.
Когда Эльза пришла в себя, она посмотрела на Каспара красными от слез глазами и сказала:
-- Та штука, чем бы она ни была, не должна достаться англичанам.
***
Однажды -- это было еще в Гамбурге, когда у отца была большая мастерская, а Эльза еще любила слушать французскую речь и знать не знала никакого Каспара -- они с подругой играли в старом яблоневом саду, и после короткой перебранки разошлись в разные стороны. Эльза в сторону пруда, за которым начиналось предместье, а Мари -- в сторону гнезда шмелей, которое она раздавила минуту спустя, злобно топнув ногой.
Крепче всего Эльзе запомнилось не то, как они бежали от поднявшейся орды разъяренных насекомых, и даже не то, как болючие укусы потом пришлось смачивать муравьиной кислотой (воняло страшно). Самым ярким воспоминанием было, как на следующий день они вернулись за кружевным зонтиком, который Мари выронила, споткнувшись о корни старой яблони, а навстречу им собрался желтый шар размером с Эльзину голову -- сфера, состоящая из шаров поменьше, которую собрали воедино отчаяние и желание отомстить обидчицам.
Вечером того дня Копенгаген напоминал такой же шар: кажется, не было ни одного трубочиста или горничной, или няньки, или крестьянина-батрака, у которого не нашлось бы каких-нибудь соображений по поводу английского флота и того, как именно ему теперь накостыляют. Припоминали и погибшего Нельсона, и то, как шесть лет назад британские линкоры едва не разламывались, как зубочистки, от датских бортовых залпов и огня береговых батарей, так что Нельсон потом якобы говорил: «Флаг перемирия был поднят, только чтобы наша гордость не превратилась в гигантский костер». Главным экспертом считался канонир береговой батареи «Три короны», который, встав на стол в трактире и вытянув руку с протезом, красочно и в подробностях рассказывал, как в восемьсот первом, когда весь расчет его орудия выбыл из строя, он едва не потопил в одиночку английский пятидесятипушечник. И вода в заливе кипела, и вдоль земляных валов тянулся пахнущий солью дым. Так что и теперь, стоит врагу подойти ближе к городу, весь его флотишко вспыхнет, как полешка, и пойдет ко дну. Англии конец!
О том, что британцы уже высадили десант, не знал никто.
Вечером Каспар поднялся к мастерской, и допоздна они с Эльзой обсуждали план кражи шкатулки. Ближе к полуночи появился хозяин Амкройцен, удивился, что дети еще не спят и выглядят какими-то смурными. Он застал их на лестнице: Эльза, все еще растрепанная и заплаканная, чертила кончиком тонкого осинового прутика какие-то линии по покрытому трещинами каменному полу, пока Каспар вышагивал рядом с видом гвардейского полковника и что-то бубнил себе под нос, словно вырабатывал план сражения. Амкройцен, завидев их, разразился хохотом.
-- Ребятня, выглядите прям как французские штабисты!.. ах ты ж тыть… -- Амкройцен едва не споткнулся о трещину в полу и в последний момент удержался, ухватившись широкой ладонью о столбик балюстрады. Он три часа подряд отмечал грядущую победу над англичанами, пока хозяин трактира не объявил, что в заведении кончился весь ром. За ужимками хозяина дома Эльза и Каспар наблюдали в абсолютном молчании.
-- А это… а папаша дома? -- Амкройцен показал большим пальцем в сторону мастерской, и, не дождавшись ответа, брякнул что-то вроде «ну ладненько там» и нетвердым шагом направился в раскрытую дверь.
У них не было ни одной идеи, как проникнуть в доки. Каспар предложил переодеться солдатом, но возрастом и ростом он выходил максимум в барабанщика. Солдатом могла бы переодеться и Эльза, и встать на часы, но откуда раздобыть форму и, главное, как отвечать офицеру, который будет проверять часовых? Больше ничего им в голову не приходило. Разве что, можно было спрятаться в телеге, что везла бы в доки дерево и чугун для кораблей, но для этого нужен был знакомый возница.