На двух полках шпалерой выстроились часы черного и красного дерева с позолоченными маятником и циферблатами. Каждую четверть часа они дружно гремели, будто салютуя своему создателю, который, склонившись над верстаком, колдовал левой рукой над их раненым товарищем. Потом отец той же рукой снимал с глаза лупу, неловко поднимался и шел вдоль витрин, оглаживая воздух над «брегетами», над стрелками от стенных часов длиной в ладонь и совсем короткими, часовыми. Затем наклонялся над стеклянным ящиком и доставал тяжелые морские часы, с двумя циферблатами. До сухого скрипа протирал пальцем стекло, затем взводил ребристое колесико пальцем и, прислонив часы к уху, слушал, как ходовая пружина натягивает спуск и заставляет шестеренки и балансир двигаться в такт тихо шествующему времени.
Генрих любил разбирать уже готовые часы и долго разглядывать детали, трогать каждый винтик, словно ребенок, которому нужно дотронуться до предмета, чтобы вполне осознать, что он существует. У других время утекало из-под рук, но в его руках оно превращалось в живой организм, из жертвы становилось богом.
Только вот своего аколита время только нещадно наказывало. Оно отняло у старого Генриха Швермера правую руку, и ему сложно было привыкнуть к тому, что инструмент приходится держать левой. Он мог минутами биться над одним винтиком, и так его и не выкрутить. Да что инструменты: даже с ложкой за обедом он управлялся кое-как, словно это была не ложка, а живая птица, которая, неровен час, сорвется и куда-нибудь улетит. А еще время забирало у него все больше и больше минут, которые он тратил на элементарные действия: подкинуть дров в печь, спуститься по лестнице, перейти переполненную водой улицу по узкой доске. Эти доски все время качались и норовили сбросить прохожего в густую грязную жижу, так что Генрих старался без лишней надобности в город не выбираться.
Время отбирало все больше и, как он думал, скоро отберет у него и Эльзу. Ей было уже шестнадцать, а она все еще казалась Генриху маленькой сероглазой ласточкой, которую нужно учить летать, чтобы она не повредила крыльев, перелетая с ветки на ветку. Но ласточка уже стала большой птицей, сама присматривала за гнездом и летала куда угодно в поисках новых впечатлений. Порой старик Швермер ловил себя на мысли, что каждая проведенная минута рядом с Эльзой встроена в часы, которые ведут обратный отсчет до его неминуемого одиночества.
И когда ее уже не будет рядом, днем он все так же будет изготовлять и ремонтировать часы, а ночами греться у печки, едва прижимая пальцы к горячей глине. Он будет сидеть и вспоминать, как маленькая Эльза перебирала болтики, иголки и шпильки, и просила рассказать, как что называется, а Генрих с удовольствием объяснял ей принцип движения времени, тихо радуясь, что приобщает дочь к своему маленькому волшебству. Потом он подбросит еще поленьев в печку и отправится спать, и все так же будут тикать громадные стенные часы -- единственные спутники его жизни.
Как раз когда Генрих покончил с еще одной пружиной и готовился приделать балансир, грустно раздумывая о своем одиноком будущем, с лестницы донеслись шаги: мелкий перестук башмачков и стук более уверенный, грубый, сопровождавшийся глухим ударом о ступени. Генрих подскочил с верстака, подхватил небольшую трость и, проклиная затекшие ноги, двинулся к двери. Клиенты Генриха навещали редко -- датчане предпочитали покупать часы у датчан, а не у приезжих немцев -- поэтому план действий на случай прихода покупателя был отработан почти до автоматизма. Кто-то из работников -- Эльза, если была свободна от курьерских поручений, или Отто, если был трезв -- сидел у входа в дом под наспех собранным щитком с надписью: «ГЕНРИХ ШВЕРМЕР. ЧАСЫ. ГАМБУРГСКОЕ КАЧЕСТВО» и ждал. Ждал, пока к порогу не приблизится человек, которому для измерения времени одних часов на городской ратуше будет явно недостаточно. Затем Отто или Эльза поднимались вместе с покупателем на второй этаж, в мастерскую, и Генрих показывал тот нехитрый ассортимент, который остался у них после бегства.
Эльза влетела в мастерскую запыхавшаяся, покрасневшая, как после долгого забега: чепец слегка сполз на висок, из-под него выбивались прядки черных волос. Генрих вздрогнул: ему вспомнилось, что примерно так начиналось их бегство из Гамбурга. Мастерская работала по заведенному графику, Генрих собирался на заседание гильдии по поводу наложенного новыми властями дополнительного сбора, как вдруг на пороге появилась Эльза и принялась выкрикивать всего одно слово: «Французы! Французы!..»
Заняв Гамбург, новые власти первым делом стали допрашивать местных купцов и ремесленников, не торгуют ли они английскими товарами. Не торгуем, ответили купцы и ремесленники. Им, конечно, не поверили, и теперь французский гарнизон то и дело организовывал облавы на лавочки и мастерские, выискивая контрабанду. Генрих знал, что его мануфактура тоже включена в список коменданта-- об этом сказал Отто. Его постоянные отлучки в питейный дом обернулись благом, когда в то же заведение стал наведываться новый таможенный инспектор комиссар Куронн.
Старый мастер так и не придумал, как спасти предприятие: он был всего лишь часовщиком, не генералом, и планировать отступление не умел. Так что под недоумевающими взглядами работников он приказал Отто собрать все самые дорогие часы в два больших холщовых мешка, в небольшую котомку сложил инструменты, детали, наковаленку и точильный камень, и вместе с преданным Отто и Эльзой успел выбраться через черный ход как раз тогда, когда на пороге мастерской появились солдаты в синих мундирах во главе с молодым лейтенантиком. Лейтенантик -- едва оперившийся курсант одной из наполеоновских академий, -- мрачно оглядев помещение, достал бумажку с ордером и надтреснутым фальцетом принялся зачитывать приказ командования гарнизона, спотыкаясь на каждом слове, пока Эльза, Отто и Генрих переулками мчали к одному из домов неподалёку от городских ворот. Там Генриховы знакомые сторожили известный небольшому числу людей лаз, через который можно было безопасно покинуть город.
Английский кофе в мастерской так и не нашли: десять мешочков с зернами арабики остались припрятаны за большим стеллажом в задней комнате.
Пройдет много дней в пути, позади останется и переправа через Эльбу, во время которой Генрих едва не потерял свой ценный груз, но раскрасневшееся лицо Эльзы в мокром чепчике, из-под которого выбивались тонкие пряди, отпечаталось в его памяти, как отпечатывается любое событие, после которого понимаешь, что жизнь уже никогда не будет прежней.
-- С вами все в порядке? -- сухо осведомился покупатель.
Генрих вдруг понял, что завис посреди комнаты с разинутым ртом. Он резко выпрямился, напустил важности и с широкой улыбкой проговорил:
-- Внезапно нагрянули воспоминания, прошу простить. Добро пожаловать в мастерскую Швермера!
Приглашение прозвучало как-то глупо, поскольку покупатель уже без особенного интереса оглядывал полки. Генрих прервал заминку и бросился рассказывать про массивные часы с турбийоном, похожие на хитрый миниатюрный автоматон, собранный из сшитых друг с другом винтиков, веревочек и болтиков. Эльза стояла в углу у входа и продолжала краснеть, припоминая вскользь брошенное клиентом «На месте твоего хозяина я бы тебя продавал вместо часов. Прибыль была бы колоссальная». Ей показалось, что он хотел схватить ее за зад, только в последний момент удержался.
Но страшен господин был не своими вольностями -- в портовом Копенгагене Эльза встречала разное отношение -- дело было скорее в том, что лицо покупателя ничего не выражало. Он осматривал полки с часами, витрины с «брегетами» и медальонами с совершенно отсутствующей миной. Только острый нос подрагивал, как у ищейки. На копенгагенца покупатель был определенно не похож (возможно, поэтому он и зашел к Швермерам): на нем был дорожный плащ из серого сукна с истрепавшимися полами, черный цилиндр с небольшой тульей, а в руке он держал металлическую трость с позолоченным набалдашником. Блестящий вид вороненого металла портили засохшие капли грязи.
-- У вас правильно идут часы? -- вдруг спросил клиент, бесцеремонно прервав лекцию Генриха о новейших карманных «брегетах» с улучшенным автоподзаводом. По-немецки покупатель говорил хрустко, с голландским акцентом.
Генрих, прерванный на самом интересном месте, посмотрел на покупателя. Тот показывал на простой брегет, спрятанный во втором ряду выложенных на витрину механизмов.
-- Какие-то часы заведены и настроены, какие-то нет, но...
-- Вот эти часы -- заведены и настроены?
-- Точно так.
-- Тогда скажите, сколько они стоят, ибо у меня нет времени на лекции.
И пока раздосадованный Генрих извлекал часы из прилавка и пересчитывал деньги, Эльза наблюдала, как нервически дергаются пальцы, сжимающие трость с набалдашником, как трость совершает еще один оборот вокруг своей оси, слушала, как скрипит кожа перчаток.
Выложив деньги на стол (это были ассигнации), незнакомец вышел, надвинув цилиндр на глаза. Эльза заметила, как на лестнице он вынул из кармана маленькую записную книжку, что-то чиркнул карандашом и исчез.
-- Вот же чертов проныра, -- пробормотал отец, выглянув из окна. Затем хмыкнул, закрыл ставни и вернулся к верстаку, на ходу причитая: -- Шелудивый такой весь, и все нюхает… Зато не торговался, по крайней мере, вот только бумажками заплатил, шельма…
Придерживая мертвую правую руку, Генрих взял в левую пинцет и подцепил крышку недособранных часов. Бегство из Гамбурга обрушилось на отца, точно великий потоп, и как будто состарило его сразу на десяток лет. По ночам Эльза слышала, как по комнате разносится тихий стон -- болезнь не отпускала отца во сне. Генрих по-прежнему верил, что дело его важно -- в эпоху, когда исход сражений больших и малых решали минуты, иначе и быть не могло -- но лестничный пролет частенько покрывался пылью, и Эльза наблюдала, как тень все больше накрывает глубоко посаженные глаза отца и как все более глубокие борозды ложатся на сухую кожу, стоит ему о чем-то задуматься.
-- Ты еще здесь?
Эльза вздрогнула.
-- Бегом на улицу, мелкая пакость, -- буркнул Генрих («пакостью» он звал дочь в моменты раздражения, но у него никогда не получалось сделать это обзывательство обидным). -- Воскресенье же, может, еще кто придет.
Эльза выбежала из мастерской, пролетела вниз по лестнице мимо квартиры, где проживал их хозяин, купец Амкройцен. Из распахнутой двери воняло жженым сахаром. На мгновение Эльза увидела голову мальчика-служки, который ошалело выглядывал из кухни.
Она спустилась в переднюю и выбежала на выбеленную светом улицу, едва не сбив с ног Каспара.
-- Я такое видел! Такое!.. -- воскликнул мальчик.
-- Что ты видел, Каспар?
-- Шпиооона!
Каспар изобразил цилиндр размером с половину своего роста, и Эльза прыснула в кулак.
-- И с чего ты взял, что он шпион?
-- Он такие странные штуки вытворяет: сначала к вам за часами зашел, потом стены домов простукивал вот эдак: тыгыдык-тык-тык! -- а теперь постоянно косится на часы и читает все газеты подряд! Хвать -- и читает! Как умалишенный! Не веришь? -- Он потянул Эльзу за рукав. -- Пойдем покажу!
Не дождавшись ответа, Каспар припустил со всех ног в ближайший переулок, где темнели штабели ящиков, мешков и бочек с треской. Эльза уже привыкла, что это тринадцатилетнее чучело откуда-то из Мекленбурга всегда найдет какое-нибудь приключение и обязательно втянет ее, а она, конечно, не сможет отказаться.
После дождя было свежо. Вымытый город под лучами солнца как будто даже порозовел, как карапуз, счастливый от того, что его везут показывать ярмарку. Cеверо-западный (как подсказывали флюгеры на острых башенках домов) ветер дул мягко и вовсе не холодно, так что улицы заполнили горожане: господа в разноцветных сюртуках, их супруги в капорах и спенсерах по последней британской моде. У одной такой дамы спенсер, надетый поверх белого платья, был красным, а по спине шла яркая вышивка в виде тюльпана.
Эльза вздохнула. Она хотела бы себе такой спенсер, и платье из газа -- вместо коленкорового, которое приходилось носить вместе с фартуком. Но теперь у них едва хватало средств, чтобы прокормиться. Не то что на платья. Целыми днями Эльза сидела на табурете у входа в мастерскую и зазывала клиентов. Отто сменял ее редко. После бегства из Гамбурга он запивал еще чаще, чем прежде. К работе подмастерье возвращался от силы два дня в неделю: хмельной, небритый и осевший, будто парус, поднятый в штиль, но мокрый от ночной непогоды -- разбухший и бесполезный. Где-то в Гамбурге у него осталась жена, но что с ней, Эльза не знала. Однажды она нашла пачку неотправленных писем в каминной золе: края их еще не сгорели, но разобрать разухабистый почерк отцовского помощника она все равно не смогла бы. Сам Отто с Эльзой говорил мало, иногда выдавливая из себя некое подобие улыбки. Лучше бы он этого не делал. Кажется, Отто хотелось обвинить кого-то другого в постигших его несчастьях, но срываться на людях, которым он был предан и по-своему любил, было глупо. Поэтому ярость свою он адресовал небесам, и, опорожнив чашу ненависти, заполнял ее вином, ромом, гольштейнской бормотухой -- в общем-то, всем, что подвернется под руку.
Так что когда под вечер грузный подмастерье возвращался в мастерскую, разя потом и сивухой, и в ответ на свое приветствие Эльза не получала даже взгляда, она не сердилась. Бегство спасает тебе жизнь, но забирает что-то взамен.
Если с этим Эльза вполне была готова мириться, то ее ежедневный дозор ей наскучил. Иногда мимо проходили молодые люди, часто офицеры или кадеты с желтыми нашивками на рукавах, и смотрели в ее сторону. Эльза замечала, как их взгляды липли скорее к ее открытой шее, чем к объявлению в ее руках, и в тот момент ей остро хотелось сделать что-нибудь глупое: взять одного из них под руку и пройти кругом танца, стучать каблуками по разбитой мостовой под скрипку уличного музыканта; или исчезнуть на целый день, как исчезал Отто, но не в трактир, а в сады за город. Упасть на еще теплую от дневного марева траву, закрыть глаза и обернуться, как в одеяло, в запах отцветших вишен -- и главное, не думать, не вспоминать, заполнить голову нежной, как подтаявшее мороженое, пустотой.