Обратился к теме отношения командования (власти) к человеческим ресурсам. Здесь, прежде всего, важны эпизоды выхода советских войск из окружения. Ситуация в романе Владимова и в мемуарах Севастьянова (и прочих участников событий) описывается в целом одинаково: выходящие из окружения подразделения сталкиваются с русскими отрядами (у Владимова - это один из кругов обороны, у Севастьянова - тыл), однако итоги встреч в разных текстах различны. И в том, и в другом случае командиры вышедших из окружения отрядов подозревают, что среди их людей затесались шпионы или предатели. У Севастьянова всё заканчивается быстро и счастливо: военный комендант Торопца (города, к которому вышли войска), служивший ранее в этой же дивизии, открывает двери госпиталей для раненых и базу снабжения для всех солдат. Вместе с тем упоминание о необходимости "пощупать" всех выживших не получает развития благодаря удачному стечению обстоятельств: один из примеров того, как можно замалчивать болезненные проблемы. У Владимова неблагополучный вариант выхода из окружения намечается весьма отчётливо, но затем снимается: за угрозами от сотрудников НКВД следует компромисс - выход людей отдельными отрядами под руководством представителей "органов". Однако и этот план не реализуется: при первых массированных залпах немецкой артиллерии вместе с отрядами НКВД пропадает и необходимость в "прощупывании". Эпизод перерастёт в размышление о количестве "сволочей" на передовой, возникающее в последней главе, в разговоре комбата и наводчика первого орудия.
Второй значимый здесь фрагмент - бой у села Мясной бор близ реки Волхов. Эпизод чрезвычайно схож с историей, описанной в мемуарах Севастьянова, только вопрос об ответственности за случившееся в генеральских воспоминаниях и романе решается принципиально различно. У Севастьянова немцы, прорываясь к Калинину, выставляют как заградительный щит пациентов из захваченной ими ранее психиатрической лечебницы, которые в смирительных рубашках и халатах выходят к окопам бойцов Севастьянова. В романе Владимова бегущий в панике штаб бросает в бой ходячих раненных, безоружных, в халатах и кальсонах, чтобы ими заткнуть прорыв, и немцы, поначалу стрелявшие в надвигающихся людей, прекращают боевые действия. Захваченный позднее немецкий офицер признаётся, что его люди не смогли стрелять по безоружным, их этому не учили. Я провожу сопоставление не для того, чтобы утверждать, что описанный Владимовым вариант событий единственно возможный: сравнение важно тем, что позволяет увидеть, как по-разному может трактоваться вполне конкретный эпизод. Несмотря на то, что ответственность за происходящее в двух текстах ложится на разные стороны (то есть разнится интерпретация), диспозиция остаётся неизменной: немецкие и советские боевые подразделения, разделённые группой безоружных людей в больничных халатах.
В связи с анализом тематической группы - "поведение солдата на войне" - сосредоточусь на истории форсирования Днепра, изложенной как в мемуаристике, так и в романе. В данном случае книгу "Неман-Волга-Дунай" должно рассматривать не как источник конкретных эпизодов (хотя здесь прямые переклички с ней "Генерале…" присутствуют), а как черновик, который позволил Владимову полноценно описать переправу. Для решения этой художественной задачи было необходимо доподлинно знать: в каком порядке войска движутся, какова была численность первых форсировавших Днепр соединений, какие использовались плавсредства, какие технические сложности сопутствовали операции, какова была роль артиллерии, как работала связь, в каких погодных условиях она проходила, а также множество иных конкретных деталей. История переправы небольшого воинского соединения с последующим взятием плацдарма в отчетливо неблагоприятном месте (узкая песчаная полоса с крутым подъёмом) присутствует как в мемуарах Севастьянова и Москаленко, так и в романе. В книге "Неман-Волга-Дунай" таких переправ две: первая - под руководством солдата Сергея Лаптева, вторая - под руководством младшего лейтенанта Михаила Борисовича Ивенкова (об этой операции пишет и генерал Москаленко). В данном случае не столь важно, какая именно операция, описанная в мемуарах Севастьянова, стала прототипом десанта отряда лейтенанта Нефёдова в "Генерале…" - полагаю, здесь важны общие свойства таких боевых акций Небольшая группа людей осенью на плотах и/или лодках переправляется ночью на другую сторону Днепра дабы укрепиться на плацдарме, который позже должен расшириться. Отряд и/или рота (зависит от мемуаров) успешно отражают атаки противника и закрепляются на плацдарме. Захваченный плацдарм (у Севастьянова и Владимова) становится ключом к Правобережной Украине.. Нас интересует, как расставлены акценты в романе сравнительно с воспоминаниями Севастьянова и Москаленко, какова функция этого эпизода у Владимова. На первый план выходит, безусловно, судьба солдата/лейтенанта, стоящего во главе переправляющегося отряда/роты. В случаях Лаптева и Ивенкова (мемуары Севастьянова) подчеркивается личная храбрость руководителя операции и его желание продолжать борьбу с врагом, неотрывные от коммунистической партийности. Очнувшийся Лаптев сожалеет не о погибших солдатах, а о том, что его повезут в госпиталь, и успокаивается лишь после известия о том, что он убил не меньше пятидесяти немцев. Заканчивается эпизод его словами: "Ну что ж, тогда везите. Но я ещё вернусь. Очень скоро…" Севастьянов П.В. Неман-Волга-Дунай. С. 169.. История лейтенанта Ивенкова продолжает тему солдатской храбрости, а ее герой предстает образцовым советским человеком. Здесь важна не только днепровская операция, но и весь опыт военной жизни Ивенкова: колхозник, вступивший армию в первые дни войны, отказавшийся служить в тылу после медкомиссии, ушедший из госпиталя прямо на фронт как простой солдат и уже дослужившийся до младшего лейтенанта. Перед началом операции Ивенков просит принять его в партию, так как боится, что может не успеть этого сделать, если будет убит на другом берегу. Тут же он обещает в предстоящем бою оправдать высокое звание коммуниста. История Ивенкова заканчивается наилучшим образом: лейтенант получает и партийный билет, и звезду Героя Советского Союза; о потерях командир роты не вспоминает (хотя из прочитанного видно, что если из его роты кто-то выжил, то единицы). Владимов, сюжетно идея в след за Севастьяновым, по-другому расставляет акценты. Прежде всего рассказ о десанте позволяет автору затронуть тему военной иерархии, наглядно показать, как она "работает" (в книге "Неман-Волга-Дунай" всё сводится к слову "приказ"). Суть управления войском, по Владимову, составляет иерархия страха, на нижней ступеньке которой оказывались совсем молоденькие парни, такие, как Нефёдов, которые должны идти в бой со своими солдатами. Этот сюжет отзывается в конце романа, в рассказе шофёра, который не имел права не идти в атаку и думал о том, как выжить. Владимов показывает оборотную сторону военной жизни, где страх оказывается не временным чувством (признаком слабости), а желание немедленно вступить в бой сменяется невозможностью отступить: не столько из-за внутренних побуждений См. Там же. С. 167., как это частично явлено у Севастьянова в образе Ивенкова, а из-за сугубо внешних обстоятельств.
Вместе с тем образ Нефёдова позволяет Владимову оспорить аккуратно насаждаемую идею, что награда (звезда Героя, орден, медаль) может искупить смерть бойца, сделать её осмысленной. При смерти Нефёдов отказывается говорить с Кобрисовым о наградах: "Мы все старались… Как я могу кого-то обидеть?", "Никому ничего не нужно посмертно. Я это хорошо знаю. И мне тоже не нужно, когда умру" Владимов Г. Генерал и его армия. С. 184.. На эту мысль работает и беседа между генералом и лейтенантом, предшествующая самой операции: говоря о необходимости взять плацдарм, Кобрисов, помимо фразы "думай обо всей армии", приводит второй главный аргумент - "Считай, что ты уже представлен на Героя Советского Союза…" Там же. С. 147., при этом понимая всю неуместность своих слов. Итог операции прямо противоречит "счастливой развязке" у Севастьянова, где младший лейтенант Ивенков размышляет о случившемся как о "счастливом совпадении". Фигура Нефёдова важна для Владимова тем, что вводит в роман "лейтенантскую линию", тем самым писатель вступает в диалог с "лейтенантской прозой", о чём подробнее речь пойдет ниже.
Обратим внимание на отличие рассказа Москаленко об операции Ивенкова от "версий" этой истории у Севастьянова и Владимова. Москаленко не придает сюжету символического значения; для него это лишь очередной пример солдатского мужества и генеральской памятливости, он не называет захваченный плацдарм опорой для "могучего удара в глубь Правобережной Украины" Севастьянов П.В. Неман-Волга-Дунай. С. 168..
Различие в расстановке акцентов заставляет сделать небольшое отступление от темы "поведение солдата на войне", обратив внимание на ещё несколько эпизодов, в которых одна и та же цепочка событий оказывается нагружена различными символическими коннотациями в зависимости от того, от чьего имени идёт повествование. Тем самым мы сместимся в сторону темы "поведение высшего командования". Прежде всего речь идёт о выступлении Хрущёва на совещании в Спасо-Песковцах. Одарив всех командующих подарками, в том числе преподнеся каждому украинскую вышитую рубашку - эпизод, взятый Владимовым из мемуаров Севастьянова У Севастьянова этот эпизод датируется 1945 годом, когда советские войска вошли на территорию Румынии, и Хрущёв решил посетить одну из армий 2-го Украинского фронта. Раздача подарков происходит на встрече с командующими и членами военных советов, что были поблизости. Иронический вопрос "когда и как носить эту рубашку" и ответ Хрущёва "Я, например, ношу под кителем" подчерпнуты Владимовым из мемуаров Севастьянова., Хрущев получает возможность заговорить о национальной принадлежности командармов. В романе это необходимо, чтобы показать "чужеродность" Кобрисова Тема "чужеродности" в целом важна для романа, а непохожесть Кобрисова становится одной из важных черт героя. "Вы им не свой" - говорит известный литератор генералу у на Лубянке, и именно этот факт, с одной стороны, станет причиной гибели Кобрисова (а затем и Ватутина, которого он сам характеризует как "не своего"), с другой - должен помочь защитить Россию.. "Думаю, что и с командармами в точку мы попали, кто тут не хохол щирый? Терещенко - хохол, Чарновский - оттуда же, Рыбко - и говорить нечего, Омельченко со Жмаченкой - в обоих аж с носа капает. Ты, Галаган, вообще-то у нас белорус… А Белоруссия - она кто? Родная сестра Украины, их даже слить можно в одну. Вот я только про Кобрисова не знаю - тэж, як я розумию, хохол?" Владимов Г. Генерал и его армия. С. 229.: в этой цепочке Кобрисов оказывается единственным казаком и, несмотря на "усилия" Хрущева, отказывается как-то связать себя с Украиной. Ближе к концу главы читатель понимает, что обращение Хрущёва к "национальному нарративу" не случайно: так (с учетом национальности) будет назначен генерал, которому поручат взятие Представля. Пересказ подслушанного Сиротиным разговора между Ватутиным и Чарновским, случившегося прямо перед совещанием, сводится к нескольким фразам и подтверждает, что высказывает Хрущев не личные суждения, а почти утверждённый план действий: "<…> вопрос о командарме, который в Предславль войдёт, будет решаться. Есть, мол, такая идея, чтоб это украинец был. <…> "Так я же, - командующие сказали, --тоже ведь хохол <…>" --"А кто говорит, что не ты? Может, и ты. Вопрос ещё решается…"".
Приведённые выше цитаты связывают роман, прежде всего с мемуарами Севастьянова. Приведу здесь весьма выразительное и принципиально важное для романа рассуждение мемуариста: "Октябрь, ноябрь и декабрь прошли в ожесточенных боях за удержание и расширение днепровского плацдарма. Одновременно 40-я армия своим правым флангом участвовала и в освобождении Киева - уже под командованием генерал-лейтенанта Ф.Ф. Жмаченко. Незадолго до этого мы простились с К.С. Москаленко: он стал командующим соседней слева, 38-й армией, которая сыграла главную роль в освобождении украинской столицы. Как известно, по инициативе Н.С. Хрущева, первого члена Военного совета Воронежского фронта, Киев брали командармы-украинцы - Рыбалко, Москаленко, Жмаченко, - да и армии более чем наполовину состояли из украинцев. В этом заключался, разумеется, свой смысл, и политический, и моральный" Севастьянов П.В. Неман-Волга-Дунай. С. 169..
Упоминания об инициативе Хрущёва в мемуарах Москаленко закономерно нет Интересно, что Хрущёв, будучи членом Военного совета армии, во втором томе мемуаров Москаленко упоминается ещё реже, чем Чибисов - всего два раза.; объясняется в тексте лишь его назначение на 38-ую армию - "командующий фронтом на основании решения Ставки" Москаленко К.С. На юго-западном направлении. С. 153. приказывает принять новую армию. Примечательно, что в обоих мемуарах имя предыдущего командующего 38-й армией не упоминается. Если в случае Севастьянова такое невнимание можно списать на стиль изложения - не столь подробный, описывающий обстановку всегда в общих чертах, без уточнения движения всех соседних армий/подразделений, то в случае с Москаленко, приводящим ссылки на архивные документы и скрупулёзно описывающим все передвижения, подобная "небрежность" не может быть случайной. Это вновь отсылает нас к теме замалчивания каких-то сведений - стратегия, часто используемая в официальном нарративе: завершается глава о борьбе за право взять Предславль (Киев) размышлением автора о том, как Мырятинский (Лютежский) плацдарм войдёт в историю - "страница загадочная, как бы недосказанная, не сохранившая имени автора" Владимов Г. Генерал и его армия. С. 258., страницу эту "приспособят к истории, как ей надлежало выглядеть". Не объясняется причина смены командующего 38-й армией ни у Жукова, ни в мемуарах других военачальников, хорошо информированных о форсировании Днепра и взятии Киева Интересующая нас операция упоминается в ряде других мемуаров (например, у И.С. Конева. "Записки командующего фронтом" (М., 1972), К.К. Рокоссовского "Солдатский долг" (М., 1997) и др.), однако в этих мемуарах если и затрагиваются операции в районе села Лютеж или Великого Букрина, то вскользь и не касается действий интересующих меня армий и генералов., которые прямо говорят о вкладе 38-й и 40-й армий и упоминают в связи с этим Н.Е. Чибисова (прототип генерала Кобрисова) и К.С. Москаленко (в романе - Терещенко) - Якубовский И.И. "Земля в огне" (1975) и Штеменко С.М. "Генеральный штаб в годы войны" (1981). Примечательно, что, признавая заслугу войск генерала Н.Е. Чибисова при форсировании Днепра в районе Лютежского плацдарма, Жуков использует обтекаемую формулировку "части армии генерала…", что помогает избежать объяснений, как буквально за одну страницу 38-я армия из армии генерала Чибисова превратилась в армию генерала Москаленко.
Упоминание о причинах смены командующего 38-й армией и роли в этом Хрущёва можно найти в его мемуарах Хрущёв Н.С. Время. Люди. Власть. Воспоминания. Т. 1. М., 1999.. Хрущев достаточно подробно характеризует генерала Н.Е. Чибисова: значительная часть главы "Киев снова наш!" посвящена сомнениям Хрущёва в надёжности генерала и завуалированным упрёкам в трусости (Чибисов, по словам Хрущёва, размещает штаб армии далеко от передовой, несмотря на замечания). За исчислением отрицательных качеств Чибисова закономерно следует рассказз об его отстранении от командования 38-й армией и последующей похвалой в адрес нового командующего армией - Москаленко. Решение принимается в мемуарах предельно быстро: ""Давайте возьмем на эту армию Москаленко. Поставим вопрос перед Сталиным: пусть он освободит Чибисова и утвердит Москаленко". Ватутин согласился. Сейчас же мы написали шифровку. Тут Сталин позвонил, и я ему по телефону объяснил обстановку: "Как же можно положиться на такого командующего?". "Согласен, утверждаем", - говорит Сталин" Там же. С. 538-539.. При этом плацдарм не называется узнаваемым именем - Лютежский, а фигурирует как плацдарм в районе Межигорья; заслугу в выборе места для плацдарма и последующего плана наступления Хрущёв закономерно приписывает себе, приводя те же доводы, что присутствуют у Москаленко (подробнее см. ниже).
Если из мемуаров Севастьянова Владимов заимствует "национальный сюжет", то в случае Москаленко автору интересен рассказ о роли Сталина в разработке плана по взятию Киева (Предславля). Как и в случае эпизода с больными, "застрявшими" между советскими и немецкими войсками, диспозиция в двух текстах дана примерно одинаковая: есть два плацдарма, один из которых с течением времени видится более удачным, санкция Сталина необходима для изменения прежнего плана, что позволит начать наступление с нового плацдарма). При этом причинно-следственные связи в двух текстах протиположны. В то время как в романе описывается политес, который необходимо соблюсти для изменения плана наступления, у Москаленко необходимая последовательность действий оказывается выполнена. После совещания в Спасо-Песковцах Ватутин доказывает Кобрисову: "Есть тут один тонкий политес, который соблюдать приходиться. Сибежский [Букринский - Н. Б.] вариант согласован с Верховным. И так он ему на душу лёг, как будто он сам его придумал <…> И надо ему всё дело [перемену плацдармов- Н. Б.] так представить, чтоб он сам к этой идее пришёл По такой же схеме предлагает действовать майор Светлооков адъютанту Донскому: "Нет-нет, да подскажете ему чего-нибудь путное. Да ещё внушите, что он сам это придумал, иначе же он из ваших рук не возьмёт" (Владимов Г. Генерал и его армия. С. 46). <…> "а я из Москвы не выезжаю - и всё мне как на ладони видно!"". У Москаленко именно Сталин предлагает атаковать Киев не с Букринского плацдарма, а Лютежского, приводя для этого доводы, используемые генералом Кобрисовым в разных частях романа, - резко пересечённая местность на первом плацдарме, которая не позволяет маневрировать большими массами танков, в противовес ровной местности второго Примечательно, что вводится эпизод со Сталиным как пересказ пересказа: Москаленко отмечает в тексте, что излагает разговор между Сталиным и Ватутиным (ум. в 1944) так, как он был передан ему последним: см. Москаленко К.С. На юго-западном направлении. 1943-1945. С. 150-151. Вместе с тем в мемуарах именно Сталин предлагает продумать вопрос о рокировке отдельных отрядов, что герой Владимова застаёт по пути в Ставку.