Появление автора в двух контрастных амплуа весьма значимо для структуры романа. "Литературному шалопаю", отсылающему к опыту работы Владимова в Воениздате, противостоит писатель, ищущий истину. В конце четвертой глава за сообщением о том, как именно в историю войдёт Мырятинский плацдарм (красивая страница, оставшаяся в учебниках оперативного искусства, но лишенная авторства), следует ернически-горькая тирада писателя: "вот разве что сыщется всё-таки дотошный историк, который не пощадит штанов в усидчивом рвении и докопается до истины? Или найдётся щелкопёр, бумагомарака, душа Тряпичкин, разроет, вытащит, вставит в свою литературу - и тем спасёт генеральскую честь?" Там же. С. 258-259.. Ироничным, "грубым" формально, но глубоко лиричным (исповедальным), по сути, пассажем передано реальное положение дел: работа над романом потребовала от Владимова овладения двумя профессиями - историка (здесь и занятия в Подольском архиве, и разработка власовской темы, и критическое штудирование всевозможных источников и трудов предшественников) и собственно писателя, художника, умеющего увидеть в "исторических деятелях" живых людей, а потому разгадывать их тайны.
Обращаясь к военным мемуарам, я не ставлю задачей выяснить, как было "на самом деле": с одной стороны, такой подход неизбежно приведёт лишь к созданию "новой версии истории", с другой - важнее в тексте не то, что было "на самом деле", а как и в каких пропорциях существует "реальное" и "вымышленное". Балансирование между "было" или "не было", "известно" и "неизвестно" отразилось как на системе персонажей, так и на "географии" романа. Наряду с прямо названными историческими лицами - Жуков, Хрущёв и др., не говоря уже о Верховном - присутствуют персонажи под условными именами, за которыми достаточно легко угадываются их имена реальные (Чарновский - И.Д. Черняховский И.Д. Черняховский (1907-1945) - советский военачальник, генерал армии, дважды Герой Советского Союза. На момент описываемых в романе событий - командующий 60-й армией., Рыбко - П.С. Рыбалко П.С. Рыбалко (1894-1948) - советский военачальник, маршал бронетанковых войск, дважды Герой Советского Союза. На момент описываемых в романе событий - командующий 3-ей гвардейской танковой дивизией., Терещенко - К.С. Москаленко К.С. Москаленко (1902-1985) - маршал Советского союза, дважды Герой Советского Союза. На момент описываемых в романе действий был командующим 40-й армией; осенью 1943 года сменяет генерала Н.Е. Чибисова и становится командующим 38-й армией. и др.). Эта конструкция осложняется, с одной стороны, наличием героев, имеющих не столь известных прототипов (Кобрисов - Н.Е. Чибисов Н.Е. Чибисов (1892-1959) - генерал-полковник, Герой Советского Союза. На момент описываемых действий был командующим 38-й армии, которая успешно форсировала Днепр и захватили плацдарм, ставший "ключом" к Киеву. ), с другой - самой вероятностью, что у персонажей, чьих прототипов мы не знаем, последние вполне могут быть (например, допустимо предположить, что прототипом романного лейтенанта Нефёдова послужил один из персонажей мемуаров Севастьянова и/или Москаленко Вместе с тем приведённая в романе фамилия принадлежит реально существовавшему человеку - сержанту П.П. Нефёдову, который был удостоен звания Героя Советского союза за захват и удержание Лютежского плацдарма (см. Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М., 1969. С. 512).; подробнее об этом сюжете будет сказано далее). Если говорить о географии романа, то Киев превращается в Предславль, Пирятин в Мырятиным; Спасо-Песковцы "подменяют" Новопетровцы, где проходило совещание о взятии Киева Москаленко К.С. На юго-западном направлении. 1943-1945. С. 163.. При этом Владимов "раскрывает" метод работы с именами собственными. В главе "Поклонная гора". шофёр студебеккера, остановившийся узнать у стоящих на обочине, недалеко от громкоговорителя, женщин, известие о взятии какого города недавно передавали, не может расслышать название неизвестного ему маленького городка: Мырятин у него превращается в созвучный Сятин. Если продолжить цепочку, можно угадать и реальный топомним - Пирятин: "псевдонимы", в большинстве своём, созвучным именами подлинным. Вполне отчётливо Владимов дает понять, что Предславлем именуется Киев. Рассказывая историю основания города, Владимов отсылает к знакомому сколько-то образованному русскому читателю эпизод из "Повести временных лет": по Владимову город был назван в честь сестры трёх братьев - Предславы (в "Повести…" - Лыбедь), а не старшего брата - Кия. Иногда пространство "географически сомнительное" (с отсутствием узнаваемых ориентиров) проясняется в речи другого персонажа: из краткой ремарки Светлоокова читатель узнаёт, что восемь пуль в живот генерал Кобрисов получил под Солнечногорском, в то время как на протяжении всего романа этот эпизод фигурирует не иначе как "ранение под Большими/Малыми Перемерками".
Обращение к военным мемуарам необходимо нам прежде всего для того, чтобы очертить круг тем, которые, по мнению Владимова, замалчиваются и/или лживо интерпретируются в рамках этого полуофициального жанра. Сравнительный анализ также позволит уточнить, какими нарративными стратегиями и стилистическими приёмами, по мнению Владимова, пользуются генералы для создания своих и сокрытия нежелательных версий событий.
Особое внимание считаем нужным обратить на книгу "Неман-Волга-Дунай"; этот текст значим не только как первый опыт Владимова в рамках "генеральского нарратива", но и как "черновик" романа о Кобрисове. Описание начала войны в романе вторит описанию той же ситуации в мемуарах Севастьянова; вместе с тем между "опорными точками" - упоминанием о приказе правительства "всячески избегать провокаций" в первые дни войны, описанием попытки советских войск вырваться из окружения через горящий лес, эпизодом с солдатом, пожалевшим командиров и поделившимся с ними своими запасами еды и махорки и др. См. С. 300 и С. 14; С. 306-307 и С. 60-65; С. 322-323 и С. 43 в "Генерал и его армия" и "Неман-Волга-Дунай" соответственно.- у Владимова появляются истории, которых в генеральском повествовании нет. Такова линия политрука Кирноса, который предлагает Кобрисову пойти с армией на Москву, чтобы свергнуть нынешнее правительство и установить настоящий коммунистический строй по заветам Ленина. Не ставя целью проанализировать все сходства и различия двух текстов, считаю должным обратить внимание на ряд фрагментов романа, которые показывают, какие именно эпизоды (или мотивы), по мнению Владимова, оказываются замалчиваемыми в официальной версии или полуофициальной историографии (как переписывается история). При обсуждении ситуации осени 1943 г. (форсирование Днепра и начало Киевской наступательной операции) я буду обращаться как к книге "Неман-Волга-Дунай", так и к мемуарам военачальников, появляющихся на страницах владимовского романа.
Эпизоды, противоречащие официальной трактовке событий или дополняющие её, можно разделить на три группы: 1) поведение мирного населения (и отношение к ним советских военных); 2) отношение власти к собственным человеческим ресурсам (и вместе с тем более широкая тема - поведение высшего командного состава на войне); 3) поведение советских бойцов.
Мирное насаление в мемуарах Севастьянова представлено лишь двумя "типами": либо мы видим настоящих советских людей (обычно - крестьян), которые прикладывают все силы для борьбы с немцами, даже если в начале казалось, что дело обстоит не так Столкнувшись со стариками одной деревни, которые просят советских солдат не проходить через их село, командир дивизии Озеров упрекает их за то, что они "покорились фашистам", но смягчается после рассказа о предпринятых ими действиях по скрытию продовольствия и других вещей, которые могли бы быть полезны немцам., либо "вылезшие на свет" противники советской власти, которые хотят воспользоваться ситуацией для собственной выгоды (например, наследники бывших помещиков, претендующие на возвращение прежних владений).
В романе, в противовес мемуарам, появляются мирные жители, которые выступают против советских войск, при этом не желая присоединяться к немцамВ случае с жителями западных республик всё не так однозначно: в романе жители Каунаса забрасывают советских солдат цветочными горшками и прочим мусором, когда войска отступают через город, однако сам текст не позволяет интерпретировать причины их поступков: они лишь выступают таким образом против советской власти или же одновременно поддерживают немецкое правительство (в данном случае интерпретация их поведения ложится исключительно на читателя).. Показателен эпизод со старухой, которая после конфискации кабанчика вызывается проводить солдат в соседнее село, где, как оказалось, уже стоят немцы. Эпизод противоречит концепции народа, согласно которой "советские люди" готовы отдать всё на благо армии. Такой "образ народа" постоянно рисуется как в советской художественной литературе (см., например, роман "Живые и мёртвые" К.М. Симонова), так и в мемуарах военачальников (например, "На юго-западном направлении: 1943-1945" К.С. Москаленко). Здесь и сам генерал проявляет "несоветское поведение". Вместо того, чтобы одобрить убийство "врага", Кобрисов реагирует на рассказанную историю с сочувствием к неизвестной женщине, отвечая на упрёки политрука Кирноса: "Армия имеет права, когда она защищает население, когда наступает. А когда она драпает - нет у неё никаких прав. Молочка попросить - и то нету. Только водички из колодца" Владимов Г. Генерал и его армия. С. 320..
Последние слова старухи - "Так вам и надо, извергам, всю жизнь порушили, испакостили, изговняли, так пусть вас тут всех перестреляют!" Там же. вторят авторским размышлениям о выдаче немцам Власова: "…скорее всего выдали советского генерала советские крестьяне, которым было за что возлюбить Красную армию и её славных полководцев, - начиная с Тухачевского, а пожалуй, и пораньше, с Троцкого" Там же. С. 209.. Акцентирование в романе вины советского режима в "предательских" действиях мирного населения во время войны - невозможное в официальном нарративе - прямо связано с авторским понимаем трагедии "власовцев". Владимов стремится понять причины, побудившие русских людей присоединится к Власову: "Какой же долг обязаны были они исполнить, или - какая боль их вела, если не остановило, что в веках будут прокляты и никогда не дождутся благодарности?". Там же. С. 213. В размышлениях о судьбе Власова Владимов даёт оценку не только ему, но и всем русским, так или иначе объединённых под его именем: роковой ошибкой, по мнению автора, было решение Власова (а вместе с тем и многих "власовцев") освободить Россию от советского режима в союзе с немцами, показавшими себя палачами и мучителями. Владимову важно обратить внимание читателя на то, что ушедшие за Власовым люди пошли против России, пытаясь спасти её от советского режима, а когда стало очевидным, что это невозможно, не захотели оставить Россию и пришли сдаваться своим, как это было с русскими из мырятинского котла. Только когда они поняли, что путь их в плену - до ближайшей стенки, сдаваться перестали. Включение цитаты из песни "От края до края", завершающей оперу "Тихий Дон" (либретто и слова песни Л. Дзержинского), подчёркивает, что засевшие в Мырятине русские - восставший против советской власти народ, а не предатель.
Используемое Владимовым определение "власовцы" (и авторская позиция по отношению к этим людям) вторят строкам из "Архипелага ГУЛАГ". Солженицын пишет: "Я употребляю здесь и дальше слово "власовец" в том неясном, но прочном смысле, как оно возникло и утвердилось в советском языке и никогда не поддалось точному определению, искать которое было для лиц неофициальных - опасно, для официальных - нежелательно: "власовец" -вообще всякий советский, вооружённо принявший сторону противника в этой войне" Солженицын А.И. Архипелаг ГУЛАГ: Опыт художественного исследования // Солженицын А.И. Собр. соч.: В 30 т. Т. 4. М.: Время, 2010. С. 203., таким же образом можно описать термин "власовец" и у Владимова. На то, что не всякий "власовец" ушёл за Власовым, указывает и эпизод со сбежавшим из плена советским солдатом: стоящие в Мырятине русские предлагают ему встать не под знамёна Власова (хотя именно это имя ждёт услышать генерал Кобрисов), а просто остаться с ними-русскими. Понимая, что термин "власовец" сам по себе неизбежно сужает возможность разговора о людях, к которым этот термин применяют просто потому, что над другим ещё никто не думал, Владимов старается использовать это определение как можно меньше, тем самым подчёркивая, что в произошедшем не Власов главная фигура (хотя и его роль нельзя отрицать), но сама советская история, которая вынудила сделать такой выбор. Его рассуждения о причинах, побудивших людей перейти на другую сторону, вторят солженицынскому вопросу: "Что, может, задуматься надо: кто ж больше виноват - эта молодёжь или седое Отечество?" Там же. С. . Как и Солженицын, Владимов не сводит решение перейти на сторону противника к предательству и трусости (клише, используемые в советской пропаганде); они прекрасно знали, что в случае плена пощады не будет, более того, к ним будут относиться ещё хуже, чем к немецким военнопленным, без пощады, суда и приговора (этот мотив очень важен для обоих авторов и проговаривается не раз как в "Генерале…" См. эпизод с расстрелом "немцев" по приказу Светлоокова и авторские отступления., так и в "Архипелаге…" См., например: Солженицын А.И. Архипелаг ГУЛАГ: Опыт художественного исследования // Солженицын А.И. Собр. соч.: В 30 т. Т. 4. М.: Время, 2010. С. 233-234.). Фраза "А во "власовские" отряды вермахта их могла привести только крайность, запредельное отчаяние, невозможность дальше тянуть под большевицким режимом да презрение к собственной сохранности" Там же. С. 233. из "Архипелага…" как нельзя лучше отражает позицию Владимова в этом вопросе.
Вместе с тем в романе становится возможным появление мирных жителей, которые решают занять в войне сторону немцев. Если в случае с жителями Каунаса можно скорее говорить об их враждебности по отношению к советским солдатам (эпизод с забрасыванием отступающих войск цветочными горшками и всем, что попадётся под руку), чем о присоединении к немецким войскам, то в случае с жителями Лохвицы, забрасывающими танк генерала Гудериана цветами, или Молодечно, указавших немцам, где встали на привал выходящие из окружения солдаты, сомнений в приоритетах не возникает. Эти эпизоды поднимают тему "добровольности" вхождения западных республик и территорий в состав СССР.
По-другому у Владимова реагируют на приход немцев и "скрытые враги". В романе приверженцы старого режима представлены старым царским генералом, которого Гудериан безуспешно звал в бургомистры Орла. Немцев он встречает словами: "-- Вы пришли слишком поздно. Если бы двадцать лет назад - как бы мы вас встретили! Но теперь мы только начали оживать, а вы пришли и отбросили нас назад, на те же двадцать лет. <…> Не обессудьте, генерал, но теперь мы боремся за Россию, и тут мы почти все едины" Владимов Г. Генерал и его армия. С. 93. (дословная цитата из мемуаров Гудериана) См. Гудериан Г. Воспоминания солдата. М., 2012. С. 288. Обращение к воспоминаниям немецких генералов - вполне стандартный приём, использующийся в советских мемуарах.. Этот эпизод важен не только как возражение генеральским мемуарам (фрагмент из воспоминаний Севастьянова о возвращающихся на захваченные немцами земли помещиках); он вновь отсылает читателя к коллизии попавших в ловушку власовцев. Красная армия, частью которой стали и жертвы советского режима (в том числе и главный герой - генерал Кобрисов), защищает не советский режим, а Россию, в итоге воюют против неё, а не против советского режима.
Говоря об отношениях мирного населения с бойцами Красной армии, нельзя пройти мимо описания действий советских солдат на ныне освобождаемых территориях. Обратимся к первой главе романа, разговору Светлоокова с Сиротиным. Будущее вступление на территорию Европы в речи чекиста связывается с перспективой безнаказанного насилия: "Вот в Европу вступим - не в этот год, так в следующий, - там такие монастыри имеются, специально женские. <…> Так что невинность гарантируется. Бери любую - не ошибёшься" Владимов Г. Генерал и его армия. С. 18.. В этом же не сомневается и телеграфистка Зоечка: "А там вы себе баб найдёте каких угодно и сколько угодно. И не только офицеры, а последние обозники. Даже кто из себя ничего не представляет, ноль без палочки, у него ведь оружие, кто ж устоит" Там же. С. 26.. Эти эпизоды прямо противоречат фрагменту из мемуаров Севастьянова об установлении дружеских отношений с венгерским народом (который, в свою очередь, становится показательным примером войны на чужой территории). В то время как в мемуарах командиры "терпеливо и настойчиво разъясняли необходимость самых чутких и дружественных отношений с венгерским населением" Севастьянов П.В. Неман-Волга-Дунай. С. 235. и требовали от румынских командиров поддерживать железный порядок и пресекать любые попытки обидеть венгерское население, в романе работник СМЕРШа говорит о будущем насилии над мирными жителями как о деле, что само собой разумеется Насилие над женщинами и совершение других преступных действий на территориях даже союзных государств было обычной практикой (кратко об это см. Хлевнюк О. Жизнь одного вождя: автобиография. М., 2019. С. 321-324)..