Глава 2. Военный нарратив
"Историю осмысления и адаптации "военной темы" в литературе можно описать как многолетнее "перетягивание каната" между нонконформистски настроенными писателями и партийно-идеологическими элитами" Кукулин И. Регулирование боли // Память о войне 60 лет спустя. М., 2005. С. 635.. Несмотря на то, что, с моей точки зрения, количество участников в этом "перетягивании" к концу XX в. было несколько больше, предложенная формулировка достаточно точно описывает борьбу вокруг истории памяти о Великой Отечественной войны (памяти о войне). Осознавая потенциал обладания единоличным правом на интерпретацию истории, советское правительство предпринимало различные действия, чтобы сохранить своё господство в этой сфере Действия по "сохранению истории" от "очернения" и "посягательства" предпринимаются по настоящее время; в этой связи интересна статья Г. Рамазашвили о работе с архивами и в архивах (Рамазашвили Г. "Есть такая профессия - историю защищать: ЦАМО РФ в преддверии 60-летия Победы" // Память о войне 60 лет спустя. М., 2005. С. 292-313.). и связанную с этим возможность переписывать историю под свои нужды, что в свою очередь сопровождалось "внешними" попытками выйти за рамки конвенционально допустимого описания. Владимов в романе "Генерал и его армия" вступает спор с канонизированными в разное время изображениями Великой Отечественной войны вступает и Георгий Владимов в романе "Генерал и его армия". Не давая политическую оценку действиям автора Все статьи и рецензии на роман, при известном допущении, можно разделить на две группы: одна группа (прежде всего в лице В. Богомолова) видит в публикации романа попытку очернения Отечественной войны и её рядовых участников, спонсируемую новой властью, вторая группа (представленная в том числе зарубежными исследователями) рассматривает "Генерала…" как попытку Владимова ввести в дискурс табуированные прежде темы (см., например, Lewis B. War on Two Fronts: Georgi Vladimov's "The General and His Army" // World Literature Today. 1999. Vol. 73. No. 1. Pp. 29-36)., необходимо ответить на следующие вопросы: в спор с какими "версиями истории" вступает Владимов в рамках романа, на каких уровнях и как строится ведется этот спор.
Прежде чем перейти к разговору о споре с конкретными военными нарративами, я хотела бы обратить внимание на "первый уровень" борьбы Владимова со сложившимся каноном. Имею в виду короткие отступления, где писатель спорит не с конкретными источниками или авторами, а поднимает в целом проблему "переписывания" и "переосмысления" исторических событий. Эта тема поднимается при рассказах о двух важнейших для Владимова "точках": переходе от обороны Москвы к наступлению (декабрь 1941 г.) и начале Киевской наступательной операции (взятии Мырятинского плацдарма осенью 1943 г.) Здесь и далее имена собственные будут даваться так, как они указаны в романе, с указанием в скобках исторических прототипов. . В первом случае автор позволяет себе лишь краткую ремарку "До сих пор Шестериков только убегал и прятался, и если б ему сказали, что он присутствует при начале великого наступления, он бы не то что не поверил, а не допустил бы до ума" Владимов Г. Генерал и его армия. С. 105.. Во втором случае, появляющейся ближе к концу романа сходной ремарке "Потом они узнают, потом объяснят им [солдатам. - Н.Б.] Ранее Кобрисову будут объяснять (c опорой на сведения "нашей агентуры"), что ему удалось избежать котла и вывести войска и окружения прежде всего потому, что между генералом Готом и генералом Гудерианом были напряжённые отношения (см. Владимов Г. Генерал и его армия. С. 305)., что это было великое наступление" Владимов Г. Генерал и его армия. С. 371., предшествует абзац, в котором сообщается, в каком виде плацдарм, угаданный Кобрисовым, войдёт в историю: "Страницу эту назовут - Мырятинский плацдарм. Её, как водится в стране, где так любят переигрывать прошлое, <…> приспособят к истории <…> лекторы из ветеранов, прихрамывая вдоль карты с указкой, убедительно докажут, что Мырятин с самого начала считался плацдармом основным" Там же. С. 258..
Затрагивает Владимов и тему "навивного" (без указаний сверху, обеспечивающих решение идеологических задач) переписывания истории. Так в самом начале романа мы узнаем о том, как видит историю армии шофёр Сиротин. Он убежден, что должно лишь от Воронежа начинать историю армии: "до этого, по мнению Сиротина, ни армии не было, ни истории, а сплошной мрак и бестолочь" Владимов Г. Генерал и его армия. С. 12.. Сам роман спорит с "концепцией" персонажа: Владимов, не отрицая, что в первые месяцы войны было с избытком "мрака и бестолочи", не просто не выбрасывает страшные месяцы из своего повествования, но придает им особое внимание. Сходным образом эта тема раскрывается в "записанных" Владимовым мемуарах Севастьянова: тот вспоминает, что в речи при захоронении генерал-майора М.М. Иванова командарм И.Д. Черняховский настаивал: историю воинских частей нельзя сводить к наступлениям и победам и призывал помнить "тяжёлые страницы отступления сорок первого года" Севастьянов П.В. Неман-Волга-Дунай. С. 111..
В дальнейшем спор со стереотипами описания войны будет идти по нескольким основным линиям, одна из которых представлена в последней цитате. Я разделила используемые и оспариваемые "источники" на три группы: первая - "официальные источники" (военные документы, например, докладные записки; внутренняя документация НКВД; учебники), вторая - полуофициальные источники, издававшиеся в СССР мемуары, где попытка точно изложить произошедшие события сплетается с вымыслом, третья -художественная литература (романы, повести и пр.).
Официальные источники
Сомнение в правдивости официальных источников наиболее ясно явлено в пятой главе (при рассказе об аресте генерала Кобрисова в 1941 году) и в последней седьмой главе "Снаряд" (незадавшееся убийство Кобрисова и гибель его "маленькой армии"), однако акценты в этих эпизодах расставлены по-разному. В пятой главе под сомнение ставятся, с одной стороны, внутренние документы НКВД (допросы заключённых и решения суда), с другой - имплицитно поднимается вопрос о надёжности любой официальной интерпретации событий. Здесь показано, как осуществляется переписывание истории не только Кобрисова, но и других военачальников (из чего легко сделать вывод, что ровно так обстояло дело и со всеми остальными жителями СССР). При начале войны следователь Опрядкин меняет мнение о виновности Кобрисова в намерении совершить покушение на Сталина. Когда прошли слухи о возможных изменениях в политике судопроизводства в связи с угрозой начала военных действий, Опрядкин, несколько поразмыслив, "с чистой душой вынул из дела Кобрисова уже составленное обвинительное заключение и вложил другое" Владимов Г. Генерал и его армия. С. 295.. Далее сообщается, что равно то же произошло ещё примерно с сотней людей из высшего офицерского состава; здесь примечательно упоминание командира, которого уведомили о прекращении дела, хотя он даже не был ещё арестован. Мотив "изобретения" или переписывания истории расширяется за счёт рассказа о соседях генерала Кобрисова по камере: знаменитого московского литературоведа В., который сломался на четвёртом сожжённом оригинальном письме Вольтера, "розоволицего барина" и "белого воина", которые помогают генералу продумать различные варианты преподнесения случившегося с ним. О том, как кардинально может поменяться судьба человека, свидетельствует ещё один эпизод из жизни Кобрисова: в ходе боёв на Халхин-Голе его, как и еще семнадцать командиров, приговаривают к расстрелу за потерю связи с войсками, однако затем не только освобождают, но даже представляют к "Красному Знамени".
По своей поэтике "лубянская" глава близка прозе А.И. Солженицына - "опыту художественного исследования" "Архипелаг ГУЛАГ" и роману "В круге первом". Отметим несколько опорных точек в "Генерале…" К которым не сводится анализ влияния текстов А. Солженицына на поэтику "Генерала…" в целом. и их аналоги у Солженицына. Безусловно, подробнее интересующие меня мотивы представлены в "Архипелаге ГУЛАГ", однако в данном случае роман "В круге первом" мне более интересен, так как представляет собой художественный текст, прототип, в котором краткость изложения процедуры ареста по размерам сопоставима с краткостью лубянского эпизода в "Генерале…" (вместе с тем само построение тюремного эпизода как серии встреч Кобрисова с людьми, относящимися к различным группам политических заключенных и придерживающихся разных взглядов, напоминает о структуре "В круге первом"). Сходные эпизоды в "Генерале…" и произведениях Солженицына можно разделить на три больших тематических блока. Во-первых, театральность арестов См. также: Солженицын А.И. Архипелаг ГУЛАГ: Опыт художественного исследования. Книга I-II // Солженицын А.И. Собр. соч.: В 30 т. Т. 4. М.: Время, 2010. C. 27-29. Мотив театрализованности уже судопроизводства явлен в пьесе "Пленники" и повести в стихах "Дороженька".: Кобрисов хоть "звериным чутьём" и почувствовал неладное, но всё же сел в машину с новым шофёром и его "другом", которому ехать по пути, именно в машине два "друга" открывают генералу, каков в этот раз его "конечный пункт" ("В круге первом" Иннокентий транспортируется на Лубянку "шофёром", который якобы должен отвезти Володина в МИД, и подобранным по пути "другом-механиком"). Во-вторых, описание процедуры досмотра в "Генерале…" со всеми "техническими" подробностями в виде отрезания пуговиц, унизительного медицинского осмотра женщиной самых интимных частей тела и другими деталями вторит соответствующему в романе Солженицына. Третий смысловой блок - описание различных способов влияния на заключённых для получения признательных показаний В этом блоке сказывается влияние "Архпелага ГУЛАГ": подробно о методах воздействия на заключённых сказано на С. 107-117., однако если у Владимова мы видим больше психологические методы воздействия - ужасный крик за стенкой, уничтожение оригиналов писем Вольтера (физические методы воздействия упоминаются вскользь), то "В круге первом" главный герой лично подвергается физическим пыткам (лишение сна). Влияние Солженицына ощутимо в рассказе о размышлениях генерала Кобрисова о закономерности нахождения под стражей. С одной стороны, Кобрисов не вписывается в огромную совокупность узников Ещё одно общее убеждение, которое разделяют в общей массе заключённые у Солженицына и Владимова, - надежда, что количество арестов в скором времени перешагнёт критическую черту, что в свою очередь спровоцирует обратное движение - пересмотр дел и освобождение (см Владимов Г. Генерал и его армия. С. 275)., которые убеждены в неправомерности именно и только своего ареста (см. "Архипелаг ГУЛАГ"): "в отличие от многих и многих генерал Кобрисов не счёл свой арест ошибкой, тогда как все другие арестованы правильно" Владимов Г. Генерал и его армия. С. 265.. С другой, его размышления относительно роли партии в его аресте вторят мыслям Льва Рубина из романа "В круге первом": в то время как у генерала Кобрисова "возникло ощущение какого-то огромного разветвлённого заговора" Там же., появилась мысль, что некие силы скоро повергнут "всю могучую структуру государства", раз смогли захватить главное звено - службу безопасности, Рубин убеждён в наличии заговора и верит, "что гнило - только по видимости, только снаружи, а корень здоровый, а стержень здоровый, и значит, надо спасать, а не рубить!" Солженицын А.И. В круге первом // Солженицын А.И. Собр. соч.: В 30 т. Т. 2. М.: Время, 2011. С. 53..
Мотив сомнения в официальной версии любой истории вводится вместе с темой переоценки заслуг: в начале - самого Кобрисова, затем - Тухачевского, Блюхера и других видных военных, расстрелянных в разные годы. Любые усилия генерала, направленные на усиление боевой мощности вверенных ему войск, могут интерпретироваться как сознательное предательство социализма и попытка подрыва советской власти на Дальнем Востоке. Если бы Кобрисову вынесли обвинительный приговор, такая оценка его действий и сохранилась бы в истории. Даже вернейшие люди не застрахованы от переоценки их действий, если этого пожелает "партия", при необходимости новая версия истории будет подкреплена их собственноручными показаниями - см. историю Блюхера и др. (то, сколь "правдивы" показания и какими способами они добыты в тюремной главе показано не раз).
Второй пример фальсификации истины в официальном документе - докладная записка о том, что произошло с генералом Кобрисовым по дороге на фронт. Все ключевые пункты документа противоречат реальному хожу событий, о котором повествует всезнающий автор. Попавший в виллис снаряд был выпущен не из гаубицы противника, а русскими артиллеристами по наводке Светлоокова, выстрел был не одиночный и прицельный (майор следил за точностью и корректировал огонь); об особой опасности участка никто генерала не предупреждал (наоборот, как читатель узнаёт из самых последних строчке романа, водитель Сиротин всё же смог на последней развилке предупредить Светлоокова о нахождении виллиса). Однако Владимову недостаточно показать на противоречие между написанным в документе и произошедшим в действительности, автор показывает, что в фальсификации участвуют непосредственные участники событий: подписывает докладную записку (тем самым подтверждая её правдивость) начальник штаба В.В. Пуртов, который остановил машину Кобрисова на рокадной дороге, дабы предупредить генерала о последствиях принятого им решения вернуться к своей армии, вплоть до убийства, что и происходит через несколько мгновений после их разговора.
Военные мемуары
Военные мемуары становятся следующим источником, который Владимов ставит под сомнение. Для лучшего понимания отдельных эпизодов романа необходимо обратиться к опыту работы писателя в Военном издательстве обороны Союза СССР. Когда Воениздат стал выпускать книжную серию "Военные мемуары", Владимов был одним из литераторов, отправленных к записывать "генеральские" (и не только) мемуары. В причинах, побудивших власть санкционировать эту серию, Владимов не сомневался. "В общем, это был хитрый ход, чтобы все эти разговоры военачальников канонизировать, ввести в какие-то цензурные рамки. Одно дело генерал у себя на кухне бурчит, что все не так было. Другое - когда ему дают микрофон, перо, - правда, с пером генералы не в ладах, - пожалуйста, говорите. И они говорят именно то, что от них хочет услышать советская пропаганда" Владимов Г. Возвращение к реализму // Вопросы литературы. 2001. № 9-10. С. 222-248. (здесь речь идёт и о самоцензуре). Таким образом Владимов побывал в двух ролях - создателя мемуаров, тем самым участвуя в сооружении официальной советской истории, и писателя, ставящего под сомнение сам жанр "советских воспоминаний". В этих "амплуа" автор предстаёт и в пространстве романа.
В "литературном костоправе, молодом шалопае, которого приставили от Воениздата к генералу, чтобы "оживлять" его записи и устные рассказы" Владимов Г. Генерал и его армия. С. 396. можно увидеть начинающего писателя, который ради заработка согласился "оформлять" мемуары генерал-майора Севастьянова. В коротком романно эпизоде, посвященном "сотрудничеству" генерала, который согласился сесть за мемуары, "поскольку хотелось наконец-то всей правды о войне", и молодого литератора, раскрывается механика создания текстов подобного рода. Когда ни один из вариантов рассказа о встречах Кобрисова с Хрущёвым не был одобрен редактором Воениздата, генералу предлагается что-нибудь придумать. На закономерный вопрос "как это придумать, если не было?" следует ответ: "А очень просто, все придумывают, и никто этого проверять не станет. Важно, что в такое-то время и в таком-то месте встреча могла быть" Там же. С. 397. (примерно по такому же принципу создаются признательные показания осуждённых). Сама необходимость что-то придумать связана с политической ангажированностью мемуаров: "литературный шалопай" объясняет Кобрисову, что сейчас не время культа, поэтому без упоминания Верховного теперь можно обойтись, а вот без Никиты Сергеевича Хрущёва - нет (один культ сменяется другим).
Примером подобного придуманного и/или искусственно включённой истории о встрече мемуариста с Хрущёвым может служить "зарисовка" из книги "Неман-Волга-Дунай". Встреча с Хрущёвым вводится в текст как вставная новелла; нарушая хронологию. Севастьянов, теперь знающий, что случится в будущем, комментирует происходящее на войне, отмечая существенные изъяны "в слаженной машине наступления", которые, по его словам, затем подметил Хрущёв при отходе на Курскую дугу. Если бы эта фраза осталась единственным упоминанием Хрущёва, общая структура повествования не была бы нарушена: Севастьянов (будем считать автором книги того, чьё имя указано на обложке) не раз кратко комментирует прошедшие события "из будущего", спорит с версиями тех или иных событий, изложенных в разных источниках, в том числе в мемуарах немецких военачальников. Однако эпизод с Хрущёвым провоцирует путаницу в хронологии и причинно-следственных связях, что указывает на его искусственность. Именно этот "сюжет" полемически переосмысливается в "Генерале…". Несмотря на то, что географические и "технические приметы" в мемуарах и романе разнятся (окрестности Белгорода сменяются на Воронежский фронт, юнкерс на мессершмитт), сама ситуация приезда Хрущёва, который отказывается ложиться в грязь, завидев фашистский самолёт, тем самым рискуя стать лёгкой мишенью, одинакова. Вместе с тем Владимов принципиально по-новому расставляет акценты: если у Севастьянова "выбор" Хрущёва - свидетельство его храбрости - качество, которое высоко ценится на войне (не даром далее в тексте пересказывается вдохновляющая речь Хрущёва, раскрывающая "наши слабости"), то у Владимова это глупая прихоть, сопровождающаяся комическим поведением адъютанта.