Цитированное выше горько-ироничное замечание романного Ватутина о "прозорливости" Сталина бесспорно восходит к восторженному восклицанию мемуариста Москаленко: "По каким же картам следит Верховный за нашими действиями, если видит больше и глубже нас?" Москаленко К.С. На юго-западном направлении. 1943-1945. С. 151.. Спорит Владимов и с утверждением, что перегруппировка сил с букринского плацдарма на лютежский была не замечена немецким командованием благодаря сделанным макетам танков и орудий, расставленных на оставленной территории, и работе радиостанций: "Сделано это было столь мастерски, что по скоплениям этих макетов авиация и артиллерия противника наносила удары вплоть до перехода наших войск в наступление севернее Киева" См. Там же. С. 155..
Опровергая навязываемую официальную концепцию, Владимов пишет: "Военные историки уверят нас, что люди при этом не оставлялись, что раненые были все вывезены, а убитые преданы земле. Уверят и в том, что хитроумный Эрих фон Штайнер так-таки ни о чём не догадался и немецкие наблюдатели не заметили, что макеты всё-таки неподвижны, рации твердят одно и то же, а чучела в касках и шинелях лишь слегка колеблются от ветра" Владимов Г. Генерал и его армия. С. 255.. В мемуарах Москаленко описано совещание по взятию Киева (в романе - совещание в Спасо-Песковцах). Главной "приметой" опоры Владимова на мемуары Москаленко в данном случае выступает указание на узость планируемого участка прорыва, которую Жуков (и в воспоминаниях Москаленко, и в романе) ставит в упрёк докладчику. Но если в романе резонность плана отстаивает Кобрисов (безуспешно), то в мемуарах главным героем становится Москаленко, чьи доводы (аналогичные) будут приняты высшим командованием. Вместе с тем в мемуарах Жукова изменение плана операции по освобождению Киева обосновывается усилением немецкой армии в районе Букринского плацдарма. Тут же, впрочем, Жуков замечает, что новый план был предоставлен Сталину через Генеральный штаб (кем - не уточняется). Касаясь проблемы перегруппировки войск Жуков пишет, что для обмана противника в районе Букринского плацдарма "поддерживалась активная деятельность войск и применялись различные дезинформационные мероприятия". Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М., 1969. С. 514..
"Лейтенантская проза" vs. "генеральская проза"
Как я отмечала ранее, не только мемуаристика и служебные (теперь - архивные) документы становятся в романе объектом полемики: отдельно должно выделить спор Владимова с лейтенантской и генеральской прозой. О своём отношении к этим двум жанрам писатель говорил в интервью журналу "Форум": "Надо признать, что советская литература в общем достаточно выразила солдатскую правду войны, офицерскую правду - ведь авторы были на войне младшими офицерами, как Некрасов, Бакланов, Бондарев, Быков. А вот генеральская правда и была "канализирована" Воениздатом и отдана на откуп таким писателям, как Симонов, Стаднюк, Чаковский, - эти люди правду ценят на вес золота, поэтому особенно ею не разбрасываются" Владимов Г.Н. Нужна "посадочная площадка". Интервью журналу "Форум" // Владимов Г. Собрание сочинений: в 4 т. Т. 4. Литературная критика и публицистика. М., 1998. С. 218.. Не ставя своей целью охватить всё многообразие текстов в рамках этих двух жанрах Вне поля зрения остаётся вторая часть романа В.П. Астафьева "Прокляты и убиты" - "Плацдарм", появившийся практически одновременно с журнальной редакцией "Генерала…" (1994)., я сосредоточусь на двух сочинения, что выразительно представляют "лейтенантскую" и "генеральскую" прозу - повести Ю.В. Бондарева "Батальоны просят огня" (1957) и трилогии К. Симонова "Живые и мёртвые" (1959, 1962, 1971).
Линия лейтенанта Нефёдова позволяет Владимову не только вступить в спор с генеральскими мемуарами (о чём см. выше), но и ввести в текст другой вариант военного нарратива - "лейтенантскую прозу", причём в романе она фигурирует как "жанр из будущего": "когда-нибудь скажут, напишу: эту войну не генералы выиграли, а мальчишка-лейтенант, Ванька-взводный" Владимов Г. Генерал и его армия. С. 153.. Несмотря на то, что в интервью Владимов отзывает об этом типе повествование положительно, его отношения с "лейтенантской прозой" противоречивее, чем может показаться.
Безусловно, в повести Ю.В. Бондарева и в романе есть несколько сходных позиций. С одной стороны, и в романе, и в повести читатель видит почти полное безразличие высшего начальства к потерям среди бойцов. У Бондарева командир дивизии Иверзев не сожалеет об убитых в районе Новомихайловки: всё будет оправдано, если наступление на другом плацдарме не захлебнётся, новые же батальоны всегда можно создать из прибывшего подкрепления. Когда же и на втором плацдарме армия оказывается в трудном положении, Иверзев решает сам возглавить наступление, так как знает, что в случае провала ему припомнят все потери и все ошибки. Об этой "политической военной кухне" Владимов не раз прямо говорит в "Генерале…": например, Ватутин, рассуждая о Терещенко и Сибежском плацдарме, убеждает Кобрисова, что нельзя просто так от этого варианта отказаться, ведь в таком случае Сталин припомнит своим командующим все потери.
Касается Бондарев и озабоченности соблюдением субординации, общей боязни защищать свою точку зрения: Иверзев не может спорить с командующим армией, Гуляев не смог отстоять свои батальоны перед Иверзевым и далее по цепочке. Когда капитан Ермаков осмеливается пойти против системы, его сразу же арестовывают; в случае с Кондратьевым и Гуляевым, решение пойти против воли Иверзева и открыть огонь оказывается слишком поздним - батальоны уже не спасти. Подобную ситуацию читатель видит и в романе Владимова: Терещенко, который постоянно отхватывает у соседей дополнительных бойцов и попусту бросает на погибель, нисколько не заботясь о количестве убитых, Ватутин, который увещевает генерала Кобрисова, что нельзя просто так изменить план операции, одобренный самим Сталиным - нужно сделать так, чтобы ему показалось, будто он сам пришёл к выгодному решению, а пока же люди продолжат погибать.
С другой стороны, оба писателя убеждены, что романтикам на войне не выжить. В "Генерале…" это сказано прямо: "Он тоже знал, что таким, как этот Нефёдов, честнягам и романтикам, войны не пережить, и вот пришло время этому подтвердиться" Там же. С. 153.. Лейтенант Нефёдов действительно умрёт на глазах у генерала сразу после переправы, не доживут до конца войны и сорвиголова Галаган, и Ватутин. В повести Бондарева "предвестником" Нефёдова должно счесть старшего лейтенанта Ерошина. Честный, интеллигентный, часто упрекаемый капитаном Ермаковым в излишней сентиментальности, Ерошин, мечтавший умереть героической смертью "Нет, он доползет под огнем до разбитого орудия, обнимет ствол, поцелует его еще живыми губами, прижмется к нему щекой и умрет так, как должен умереть офицер-артиллерист. Его понесут от орудия к могиле на плащ-палатке, и он почувствует, что солдаты скорбно смотрят на его молодое и после смерти прекрасное своей мужественностью лицо, и будут плакать, и жалеть его, и восхищаться этой героической его смертью" (Бонадрев Ю.В. Батальоны просят огня. СПб., 2019. С. 131)., так много воспевавшейся, погибает на плацдарме одним из первых. Примечательно, что в обоих произведениях признаком "честняг и романтиков" становится стихотворство: о том, не пишет ли случайно подчинённый стихи спрашивает и генерал Кобрисов у Нефёдова, и капитан Ермаков у Ерошина.
Однако на этом сходство заканчивается. Владимов проставляет в романе акценты прямо противоположно Бондареву (и лейтенантской прозе в целом). Прежде всего для Владимова важно оспорить стратегию презентации "идеального солдата", используемую Бондаревым. В то время как одна из главных тем повести "Батальоны просят огня" - прославление офицера, который презирает любое проявление страха, ведёт в атаку, даже если она бессмысленна, и не примет "отступления", отвергают любое проявление сострадания, называя это излишними "сантиментами". В центре повествования капитан Ермаков, чувствующий при приближении боя лишь подъём духа, возбуждение и сознательно противопоставленный интеллигентному Ерощину В связи с этим героем в тексте появляется категория жалости. Подобного рода противопоставление мы видим в паре Кондратьев-Гуляев, где симпатии не только автора, но и простых бойцов оказываются в большей степени на стороне Гуляева, лишённого "сантиментов".. Совершенно другая оценка младшим офицерам даётся в романе Владимова. Прежде всего, оказывается, что войну выиграли не сорвиголовы, которых читатель видит у Бондарева, а лейтенант Нефёдов, занимающий плацдарм не только из-за любви к Родине, но также из-за сугубо внешних обстоятельств, потому что у него, как у самого низшего по званию, нет возможности этого боя избежать и как у любого советского солдата (и он всеми силами доказывает, что и не планирует сбежать: важная деталь - Нефёдов отправляет лодки назад, тем самым отрезая себе возможность отступления, что не остаётся незамеченным генералом).
Главной заслугой любого командира в романе становится не удачное наступление, а наоборот - удачное отступление. Не случайно Кобрисов говорит Ватутину - одному из советских генералов, действительно симпатичных автору - что в памяти потомства он останется полководцем, осуществившим два стратегически идеальных отступления: "А знаешь, чем ты прославился уже, чем, может, в истории останешься? Двумя отступлениями. Под Харьковом и на Курской дуге. Это изучать будут, как ты сумел людей сохранить, технику всю вытащить, противника измотать и сразу, без паузы, способен был контрудар нанести" Владимов Г. Генерал и его армия. С. 244. (так и происходит в действительности, о чём нам сообщает автор "Как и предсказывал Кобрисов, два знаменитых ватутинских отступления будут изучать в академиях и штабах многих армий мира" (см. Владимов Г. Генерал и его армия. С. 256).). Не случайно, что и сам Кобрисов в первые месяцы войны становится во главе армии, которая успешно отступает, тем самым сохраняя людей и орудия. Правильное отступление неразрывно связано с жалостью, с умением видеть в солдате не просто боевую единицу, а живого человека. Это умение отличает Кобрисова от большей части советского командования, что прямо проговорено в эпизоде военного совета в Спасо-Песковцах: "Любой другой аргумент он [Жуков - Н. Б.] бы рассмотрел внимательно и во всех подробностях, этого - он как бы и не слышал <…> главное для полководца пролетарской школы было то, что для слова "жалко" не имел он органа восприятия" Владимов Г. Генерал и его армия. С. 241.. В этом контексте противопоставлен советским военачальникам и оказывается сроден Кобрисову генерал Гудериан, который видя жуткое состояние своих солдат, подписывает приказ об отступлении, не боясь последствий.
Появление власовцев в военной прозе 50-х годов ещё оказывается допустимо, примером чего служит повесть Бондарева; авторская оценка здесь не противоречит установкам, насаждаемым во время войны. Власовец у Бондарева-- олицетворённое предательство ("Ну…русский что ли, шкура… Или как он там… Проститутка, в общем" Бондарев Ю.В. Батальоны просят огня. С. 143.), у которого не может быть никаких объяснений, он лишён чести и храбрости (плачет, узнав свою судьбу, и умоляет не убивать, на что Орлов вскрикивает "Умри хоть, сволочь, как следует!" Там же. С. 145.), ему не положен суд, так как он продал Родину Подобную ситуацию мы видим и в "Генерале…": Светлооков в начале играет с "немцами" в кошки-мышки, а затем убивает без всякого суда (см. Владимов Г. Генерал и его армия. С. 39-41).. Владимов в "Генерале…" следует другой традиции, ярче всего представленной в "Архипелаге ГУЛАГ". В след за Солженицыным Владимов видит в истории власовцев (и других русских людей, что - так или иначе - предпочла Гитлера Сталину) национальную трагедию, следствие великого русского разлома; кульминацией этой темы становится фраза Кобрисова "Что же мы, за Россию будем платить Россией?" Владимов Г. Генерал и его армия. С. 244..
"Образцом" "генеральской прозы" для Владимова становится упомянутая выше трилогия К.М. Симонова "Живые и мёртвые". Так как тексты сосредоточены на разных операциях (общая точка - описание отступления и битвы под Москвой в 1941 г.), сравнивать я буду важные для обоих смысловые комплексы: поведение советского солдата, фигура Сталина и его роль в Великой Отечественной войне и судьбе страны в целом, отношение военачальников к человеческим ресурсам, правдивость официальных документов.
Образ солдата в трилогии "Живые и мёртвые" с представленным в рассмотренной выше повести Бондарева - на первый план закономерно выходят личная храбрость и лютая ненависть к врагам. В разных эпизодах эти два чувства неизменно существуют в симбиозе: часто используемый шаблон - за описанием храброго поступка следует признание того или иного героя в том, как сильна в нём ненависть к врагам. Единственная ситуация, в которой возможно возникновение чувства жалости (лишь у женщины!) по отношению к солдатам противника - попадание в военный госпиталь немцев, который оказывается захвачен советскими войсками во время боёв под Сталинградом. Несмотря на то, что и у Владимова читатель видит пример храбрости советского солдата - рассказ о десанте Нефёдова, писатель сознательно включает в своё повествование "не канонные" эпизоды, которые показывают, что армия состоит не из сугубо храбрых людей, а во многом из тех, кто бежит в серёдке, кто оказался на поле боя вынужденно и лишь ждёт, когда всё закончится (что не равноценно проявлению трусости и предательству). Подобные полутона Симонову чужды: все герои, которые выходят по мере повествования на первый план, сразу делятся на настоящих "советских людей" и "подлецов", которыми руководят либо желание личной выгоды (не только в материальном плане), либо страх. Невозможна в рамках симоновского "генеральского нарратива" жалость генерала Кобрисова по отношению к немецким солдатам, погибшим на Мырятинском плацдарме в попытке защитить своим "коробочки" и "керосинки". Фраза "они тоже не отличались, они старались" Там же. С. 186. по отношению к немцам отсылает читателя к появляющемуся чуть раньше описанию смерти лейтенанта Нефёдова, тем самым "уравнивания" всех погибших солдат, хотя и не снимая с немцев ответственности за совершённое преступление - вступление с оружием на чужую землю.
Если говорить об отношении военачальников к человеческим ресурсам, то можно дело обстоит так. Ни Симонов, ни Владимов не избегают разговора об интригах на разных уровнях, о генеральском тщеславии, о неумелости отдельных командиров и бессмысленных жертвах, однако масштабы, которыми оперируют писатели, различны, как и расставляемые акценты. В то время как в трилогии плохо знающие своё дело командиры уравновешиваются ответственными и преданными делу коммунистами, а последствия неправильно принятых решений всегда стараются сгладить, в "Генерале…" не просто командующий армией (Терещенко) бессмысленно кладёт солдат на заведомо проигрышном плацдарме, но его "стиль боя" одобряется как командующий фронтом, так и Ставкой, что приводит к огромным жертвам.
Если сравнивать двух генералов - Серпилина и Кобрисова, то можно отметить, что в отдельных фрагментах текста владимовский герой оказывается близок герою Симоноова: как и Серпилин, Кобрисов не соглашается начать операцию без должной подготовки (что приведёт к ненужным потерям) ради включения города в утреннюю сводку, даже если это грозит отстранением от должности: в такой ситуации оказывается и Кобрисов на Мырятинском плацдарме. Однако Серпилин, хоть и "экономный", но прежде всего советский генерал, поэтому при обсуждении сталинградской операции присоединяется к общему мнению - отказу от перерыва в военных действиях, не считая необходимым воспользоваться возможностью сберечь солдат. Вместе с тем в "Генерале…" главным доводом Кобрисова в связи с просьбой отложить взятие Мырятина является желание сократить потери, ему жалко тратить свои десять тысяч (этот довод закономерно не будет услышан "полководцем советской школы" Жуковым).
Отношение писателей к Сталину ярче всего явлено в связи с двумя событиями: ожидаемым, но вместе с тем неожиданным началом войны и июльским выступлением Сталина. Несмотря на то, что на протяжении всего романа герои Симонова тщетно пытаются ответить на вопрос, кто виноват в том отчаянном положении, в котором оказалась армия в июне 1941 года, осмелиться возложить вину на Сталина (и всё высшее командование) они не могут. Владимов же не просто указывает на вину Сталина в бедственном положении армии, но прямо называет его "недоучкой" и "дезертиром", который на одиннадцать дней отстранился от командования - оценка, невозможная в рамках официального дискурса даже после осуждения так называемого "культа личности". Симоновский Серпилин, чувствующий, но не допускающий до сознания простую мысль о виновности Сталина в произошедшем с ним и с многими другими, беспричинно оказавшимися в лагерях, прочитавший догадку в его глазах, не может "отказаться" от Сталина и даже придумывает ему оправдания ("А, может быть, все таки тогда, в тридцать седьмом, в него действительно собирались стрелять" Симонов К.М. Живые и мёртвые: Роман в трёх частях. Книга 2: Солдатами не рождаются. М., 1989. С. 701..) За этой мыслью следует воспоминание о том, как Серпилин слушал речь Сталина 3 июля: "Их потрясло тогда не только то, что они услышали, но и то, как вдруг заговорил Сталин - по-другому, чем всегда, заговорил, как человек, связанный со всеми ними общим горем, которое вместе хлебать" Там же. С. 701-702.. Этот фрагмент можно рассматривать как параллель к владимовскому "замечанию": "Он-то лучше всех изучил, что нужно этому народу" Владимов Г. Генерал и его армия. С. 369., ведь использованное тогда обращение "братья и сёстры" действительно запомнилось многим и надолго.