Глава 1. Поэтика романа
Прежде чем переходить к анализу особенностей взаимодействия Владимова с двадцативечной традицией, я хотела бы, с одной стороны, обратить внимание на ставшей клише к концу XX в., но важную для романа сюжетообразующую метафору "любовь - война" (как и в каких формах она существует в тексте), с другой - обозначить степень влияния на "Генерала…" прозы XIX в., прежде всего - Л.Н. Толстого и Н.В. Гоголя. Несмотря на то, что эти проблемы могут казаться ответвлением от основного сюжета работы, их нельзя не затронуть: они весьма значимы для организации романного мира Владимова и тесно связаны с сюжетами, которые будут подробно рассматриваться во второй главе (прежде всего в подглавках о генеральских мемуарах и художественной прозе).
"Женский" нарратив
Одной из отличительных нарративных особенностей романа стало использование автором различных моделей взаимодействия мужчины и женщины как способа описания и осмысления жизненных ситуаций более широкого порядка, где метафора и оппозиция "любовь-война" становится одним из вариантов. Появляется этот приём в тексте уже в первой главе, в сцене разговора майора Светлоокова с "солдатом малой армии" генерала Кобрисова - шофёром Сиротиным Косвенно этот приём проявляется уже в том, каким образом Светлооков назначает встречи с маленькой армией Кобрисова: разговор именуется "свиданием", приглашает он "посплетничать" и пр.. В данном фрагменте психологическое доминирование одного мужчины над другим становится возможным из-за приписывания последнему женского поведения: сыграв в начале на страхе смерти Сиротина (манипуляции с прутиком), Светлооков начинает сравнивать шофёра с девушкой после сексуального контакта. "А ты, дурочка, боялась. Пригладь юбку, пошли" Владимов Г. Генерал и его армия // Владимов Г. Собрание сочинений: В 4 т. Т. 3. Генерал и его армия: Роман. М., 1998. С. 21., "и у Сиротина было то ощущение, что у девицы, возвращающейся из лесу вслед за остывшим уже соблазнителем и которая тем пытается умерить уязвление души, что сопротивлялась как могла" Там же.. Сравнение водителя с девушкой, соблазнённой, уязвлённой и оставленной, усиливается с помощью введения в текст сна Светлоокова. Девушка, которой майор во сне в уши заливает и "вежливо шурует под юбкой", оказывается парнем - на этом сон заканчивается, но его продолжение мы видим в реальности. "Обманутая девушка" (Сиротин) получает объяснение от своего соблазнителя: "Ты это, о чём мы условились, не рассматривай, как будто тебя употребили <…> Так что я это тебе доверил как честь" Там же. С. 22.. Вместе с тем и дружеские отношения между двумя мужчинами также описываются как вариант любовных отношений между мужчиной и женщиной. В начале второй главы, когда взгляд автора перемещаются к последнему воину генеральской армии - ординарцу Шестерикову, чувства последнего прямо сравниваются с чувствами влюблённой девушки: "И, как перебираем мы в памяти первую любовь, давно отлетевшую от нас, - день за днём, всё ближе к сладостному ее началу, - так угрюмый Шестериков приближался к тому морозному дню под Москвой, когда их пути с генералом пересеклись" Владимов Г. Генерал и его армия. С. 54..
Как я упоминала выше, другим вариантом указанного мотива становится описание военных действий через любовную метафорику. Взятие города уподобляется завоеванию понравившейся девушки: "Моя будешь, овладею!.. <…> А как бы, однако, не увели девушку" Там же.. Вместе с тем подобные сравнения не существуют лишь как средство выразительности, но оказываются и важной составляющей военного "словаря": в рамках конспирации операция по взятию города может именоваться свадьбой С женихом, стоящим перед чужой невестой, да ещё в присутствии родителей, чуть ранее цитируемого фрагмента сравнивает себя генерал Кобрисов, говоря о расположении своих войск и приписываемой им роли в предстоящем сражении за Предславль., ср.: ""Киреев! Ты, говорят, женишься? Когда ж на свадьбу пригласишь? <…> "Женюсь, да невеста задерживается, долго марафет наводит…"". Владимов Г. Генерал и его армия. С. 163. Параллельно взаимоотношения генерала Кобрисова с женой описываются с использованием "военной терминологии": "Что особенно он ценил в своей подруге жизни, так то, что она не считала своё завоевание окончательным. <…> она его завоёвывала снова и снова, неустанно и ежечасно" Владимов Г. Генерал и его армия. С. 342.. Символично, что при взятии желанной "женщины" - мырятинского плацдарма - генерал Кобрисов теряет истинную возлюбленную: фронтовая медицинская сестра гибнет от случайной пули при переправе через Днепр.
"Война и мир" в "Генерале…"
Как уже говорилось, одной из главных линий при обсуждении "Генерала…" в газетной и журнальной критике было сопоставление романа Владимова с "Войной и миром", в частности, вопроса о том, как явлена в обоих романах "народная тема". Владимов не скрывает ориентации на толстовский текст: уже в первой главе подробно описывается и характеризуется Андрей Николаевич Донской - адъютант генерала Кобрисова, который возит с собой неполные "Войну и мир" и выбирает себе примером для подражания Андрея Николаевича Болконского (в первом томе романа - адъютанта Кутузова). Апелляция к толстовскому нарративу (и войне 1812 года как событию, сопоставимому с новой Отечественной войной) весьма часто встречается в мемуаристике и художественной прозе (в том числе в анализируемых далее мемуарах Севастьянова "Неман-Волга-Дунай" и трилогии Симонова "Живые и мертвые"); более того, ироническое уподобление реальных лиц толстовским персонажам мы находим в написанных Владимовым "мемуарах" "Неман-Волга-Дунай" - правда, здесь "трансформируются" главные герои романа "Анна Каренина" См. Севастьянов П.В. Неман-Волга-Дунай (Военные мемуары). М., 1961. С. 257., и солдат не сам берет себе "толстовскую" роль, а получает прозвище Вронский от своих товарищей.
Не вступая в полемику относительно "народности" Шестерикова - вопрос, чаще всего поднимающийся в рамках "толстовской" темы, я считаю необходимым рассмотреть два романа как тексты, нагруженные авторской "философией войны", найти точки соприкосновения и отталкивания между ними.
В первую очередь важно, что война в обоих текстах описывается как противоестественное (антиприродное) явление. Уже в первом абзаце третьего тома "Войны и мира" читаем: "Двенадцатого июня силы западной Европы перешли границы России, и началась война, т. е. совершилось противное человеческому разуму и всей человеческой природе событие" Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений: В 90 т. Т. 11. Война и мир. Том третий. М., 1940. С. 3.. Владимов не раз подчёркивает, что по-настоящему войну любят только те, для кого она стала профессией - такие люди, как Кобрисов, а "для людей в массе, "в серёдке", она только страшна и ненавистна" Владимов Г. Генерал и его армия. С. 399.. Не случайно к концу романа появляются два эпизода, которые показывает "истинную" сущность простого солдата. С одной стороны, это рассказ об изменившемся отношении Кобрисова к своему профессиональному делу: командующий фронтом Попов упрекает генерала в том, что его армия хозяйство разводит и свадьбы играет вместо того, чтобы "тревожить немца". Новый стиль войны Кобрисова соотносится с "формулой" "Надо возделывать свой сад" - единственной сентенцией Вольтера, которая запомнилась генералу и которую он начинает претворять в жизнь ещё до окончания войны в своей новой армии. С другой - примечательна беседа с таксистом во время поездки на "Поклонную гору", ставшей последним событием в дизни генерала. Бывший солдат рассказывает о своём военном опыте, в котором главным было умение правильно выбрать позицию (бежать "в серёдке").
Принципы, по которым существует мир и становятся возможны те или иные события, охарактеризованы Владимовым в "толстовском" ключе: в обоих романах война предстаёт как процесс, протекающий под влиянием множества факторов, которые невозможно предугадать. Вместе с тем понимание стихийной сущности войны у Владимова не перерастает в толстовский фатализм, действия отдельного человека в "Генерале…" могут обладать высокой ценностью. Владимов балансирует между двумя позициями, представленными в споре, который ведет генерал с автором "Войны и мира" во время своего пребывания в Ясной Поляне. Благодаря этому эпизоду в тексте проявляются две экстремы: война как бедлам и хаос (точка зрения Толстого в понимании Гудериана) и война как искусство, где умение полководца влияет на исход битвы. Владимов выбирает "третий" путь, который ярче всего проявился в описании обороны Москвы в 1941 году: "Так минута его решимости (Власова. - Н.Б.) и час безволия (германских войск. - Н.Б.) определили судьбу Москвы. И хотя остальное уже не от него одного зависело, он навсегда входил в историю спасителем русской столицы" Там же. С. 104.. Как и толстовские персонажи, Власов чувствует влияние какой-то "внешней силы", которая им руководит: Ї "Были побуждения Ї всё остановить <…> Но рот его, крепко сжатый, словно бы не мог разжаться, не могла, не смела гортань исторгнуть самые простые слова" Там же.. Подобное происходит и с Кобрисовым во время переправы через Днепр: "Всё, что происходило вокруг генерала, было как в полусне. Он кричал на танкиста, но как будто он только слушал и наблюдал, как кто-то другой кричит" Там же. С. 180.. Однако, фиксируя воздействие на генералов какой-то неведомой силы, отмечая, что они действуют сомнабулически, Владимов не приводит к мысли Толстого о предопределённости любого действия высшего командования: "Наполеон, несмотря на то, что ему более чем когда-нибудь, теперь, в 1812 году, казалось, что от него зависело verser или не verser le sang de ses peuples (как в последнем письме писал ему Александр) никогда более как теперь не подлежал тем неизбежным законам, которые заставляли его (действуя в отношении себя, как ему казалось, по произволу) делать для общего дела, для истории то, чтт должно было совершиться" Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений: В 90 т. Т. 11. Война и мир. Том третий. М., 1940. С. 6.. Вместе с тем история и у Толстого, и у Владимова превращается в совокупность зачастую прямо не связанных друг с другом событий, которые привели к тому или иному историческому явлению. Рассуждая о причинах войны в начале третьего тома, Толстой говорит о совокупности самых различных факторов которые в итоге привели к случившемуся, не выделяя какое-то одно событие, которое предрешило ход истории; чуть дальше он возвращается к этой мысли, говоря: "На вопрос о том, чтт составляет причину исторических событий, представляется другой ответ, заключающийся в том, что ход мировых событий предопределен свыше, зависит от совпадения всех произволов людей, участвующих в этих событиях, и что влияние Наполеонов на ход этих событий есть только внешнее и фиктивное" Там же. С. 220.. У Владимова Власов не ведает, что Гудерин уже отдал приказ об отступлении и что благодаря этому его армия сможет пройти не два, а все двести километров. Однако здесь кроется важное отличие Владимова от Толстого: у первого без решений, что принимаются субъектами действия (Власова и Гудериана), весь последующий ход событий оказался бы невозможным, решение одного человека обретает больший символический вес - именно в этом вопросе точка зрения Владимова становится близка точке зрения его героя - генерала Гудериана.
Гоголевская "тройка"
Сходство некоторых фрагментов и мотивов романа с эпизодами поэмы и маркированными мотивами поэмы "Мёртвые души" не раз отмечалось в рецензиях и критических статьях, посвящённых "Генералу…": в летящем по дорогам виллисе, "колеснице нашей Победы", многие угадывали аналог гоголевской "птицы тройки". Владимов не скрывает ориентации на Гоголя и прямо упоминает его имя уже в первой главе: на вопрос Донского об имени и отчестве майор Светлооков отвечает - "Николай Васильич. Как Гоголя" Владимов Г. Генерал и его армия. С. 44.. Безусловно, отсылка к финалу первого тома "Мёртвых душ" не случайна, и Владимов намеренно подчёркивает связь своего сочинения с поэмой, не только открывая роман сценой летящего по дорогам виллиса, но и завершая его таким же образом. "Генерал…" становится продолжением "Мёртвых душ", показывая, куда дорога привела Русь с гоголевских времён. У Владимова страна оказывается в состоянии гражданской войны, которая идёт на протяжении всего XX века, принимая с течением времени различные обличья: собственно гражданская война 1918-1920 гг., "раскулачивание" (по сути, уничтожение крестьянства), перманентный террор. Полем одного из боев этой войны становится Мырятинский плацдарм, где русские воюют против русских, и за Россию приходится платить Россией. Однако состояние перманентной войны не становится у Владимова конечной точкой: как и в "Мёртвых душах", тройка продолжает нестись вперёд, устремлённая в вечность, где найдутся ответы на все вопросы. Финал "Генерала…" одновременно напоминает уход Мастера и Маргариты в романе М.А. Булгакова и отсылает к одному из эпизодов с толстовскими коннотациями, что должен вспомниться читателю, - разговору Кобрисова со смертельно раненым лейтенантом Нефёдовым, который "слишком многое понял... Только говорить трудно...". В предсмертном внутреннем диалоге Кобрисова проясняется то, что он знал, но старался от себя скрыть, то, что "поведал" ему умирающий Нефёдов. Однако если смерть Нефёдова в какой-то мере сходна со смертью князя Андрея (напомним: "Он испытывал сознание отчужденности от всего земного и радостной и странной легкости бытия" Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений: В 90 т. Т. 12. Война и мир. Том четвёртый. М., 1940. С. 60.), то уход генерала Кобрисова описывается иначе и нагружен дополнительными смыслами. Смерти не предшествует осознание истины как это случилось с князем Болконским ("Да, смерть - пробуждение!" - вдруг просветлело в его душе, и завеса, скрывавшая до сих пор неведомое, была приподнята перед его душевным взором" Там же. С. 64.); писатель оставляет Кобрисова не пограничье без окончательных ответов, тем самым отказываясь от роли всезнающего автора. Вместе с тем повествование, начиная со слов "…Хочется верить", можно рассматривать как попытку Владимова заглянуть за занавесом: в итоге оказывается, что состояние между жизнью и смертью важно не только потому, что позволяет узнать ответы на волнующие вопросы, но и потому, что даёт возможность по-настоящему переписать свою историю, изменив всё то, что в "прошлой" жизни казалось невыносимым.
С поэмой Гоголя владимовский роман связывает не только появление модернизированной "птицы-тройки". Сама форма - повествование о путешествии по России заставляет вспомнить "Мертвые души". Если путешествие Чичикова позволяет автору представить знакомит читателей с череду русских помещиков, то путешествие Кобрисова, совершаемое не только в пространстве, но и во времени ("освобожденный" от дела, ненадолго оставшийся с самим собой, в дороге генерал постоянно предается воспоминаниям) мотивирует введение в роман не только многих эпизодов из истории идущей войны (22 июня, осеннее отступление, битва под Москвой, начало Киевской операции), но и важнейших вех русской истории меж двумя мировыми войнами (ситуация, предшествующая октябрьскому перевороту, гражданская война, коллективизация, "малые войны", террор на разных его этапах).
Наряду с "Мертвыми душами" значимо присутствует в романе еще одно общеизвестное сочинение Гоголя, хотя упоминается оно словно бы мимоходом - "классическое лицо украинского песенного "лыцаря", гоголевского Андрия", "как это было в Запорожской Сечи" - это повесть "Тарас Бульба". С одной стороны, "историческая" повесть (мини-эпос) является одним из вариантов нарратива, рассказывающего о войне и предательстве, тем самым подсвечивая "власовскую тему", становясь далёким ее фоном. С другой - Владимов действует в рамках традиции, прослеживающейся в том числе и в генеральских мемуарах, - необходимость апелляции к Гоголю (или ряду других поэтов и писателей, рождённых или живших в Украине) См., например, Якубовский И.И. Земля в огне. М., 1975. С. 194. Говоря об истории Киева, автор мемуаров не может не упомянуть декабристов (А.С. Пушкин, К.Ф. Рылеев, А.С. Грибоедов) и поэта-революционера Т.Г. Шевченко. как к автору "украинского нарратива" при создании повествования о взятии "жемчужины Украины". Такой "ход" использован в мемуарах генерала Москаленко (в романе - Терещенко). Ещё бы пример. Начиная повествование о форсировании Днепра, которое перерастёт в описание Киевской наступательной операции, он пишет: "Кто не знает произведения Тараса Шевченко "Реве та стогие Днiпр широкий", или гоголевского описания "Чуден Днепр при тихой погоде, когда вольно и плавно мчит сквозь леса и горы полные воды свои"" Москаленко К.С. На юго-западном направлении. 1943-1945. М., 1972. С. 125.. Возможно, что и описание полумесяца как ориентира для наводчиков батареи 122-миллиметровых гаубиц в последней главе было введено Владимовым и как аллюзия на ещё одну "украинскую" повесть Гоголя - "Ночь перед Рождеством", где весь значима роль месяца.