Само собой разумеется, что в наши времена - и у нас, и в России - нужда в бесцветных инженю прошла. И тем с большей радостью могу рапортовать: молодая героиня Ирина в спектакле «Три Сестры» Малого Драматического Театра в мастерской режиссуре Льва Додина поистине яростна и незабываема. Ирину, с ее высокими идеалами, погашенными горечью разочарования и, в конце концов, смирением, с огромной силой воплощает Елизавета Боярская. Импульсивная, нетерпеливая, ее Ирина занимает всю сцену, то воя, то рыча от разочарования в жизни. Но когда жизнь наносит ей самый сокрушительный удар, она принимает его пожатием плеч и сигаретой - и вьется в воздухе дымок, и заканчивается пьеса.
Действие «Трех Сестер» сосредоточено на семье Прозоровых. Ее патриарх, армейский генерал, 11 лет назад перевез семейство из Москвы в маленький провинциальный город. К началу пьесы батюшка сестер уже год как умер, и семья готовится отмечать именины Ирины (русский эквивалент дня рождения). Дети-Прозоровы - три сестры и их брат Андрей - планируют перебраться обратно в Москву. И если старшие сестры ясно помнят московскую жизнь, то Ирина мечтает о Москве с удвоенной страстью еще и потому, что ей было всего 6, когда семья переехала в провинцию. И если для ее старших сестер идея Москвы мало-помалу становится лишь воспоминанием, Ирина все больше укореняется в намерении уехать.
Что делает спектакль МДТ таким притягательным, это потрясающее умение Додина показать, как чеховские провинциалы, погрязшие в устоях и морали российского маленького городка конца 19ого века, обратным зеркалом отражают наши несостоявшиеся мечты. Спектакль полон неожиданностей - оказывается, в персонажах, которых мы привыкли считать смирными затрапезными существами, клокочет внутренний огонь. В роли Кулыгина, учителя местной гимназии и мужа Маша, Сергей Власов берет бесцветного, педантичного персонажа и наполняет его уважением к себе и даже толикой надменности - что только усиливает его боль от осознания, что жена Маша ему неверна. И вот он изливает душу старшей сестре Маши Ольге (замечательная Ирина Тычинина), признается, что, повернись жизнь по-другому, женился бы на Ольге. Отклик Ольги - настоящий катарсис: поцелуй, настолько же страстный, насколько и безнадежный
Темного юмора здесь предостаточно: возьмем Соленого, штабс-капитана, претендующего на любовь Ирины. Он мстительно фонтанирует поэзией и так чистит себя под Лермонтова (один из многочисленных русских трагических поэтов), что чуть ли не насильно раздает всем репродукции, чтоб его профиль могли сравнить с профилем поэта и кивнуть, что да, мол, похож. Станислав Никольский представляет нам взрывного Соленого, вальсирующего на грани драмы и сатиры - это ровно то, что прописал бы доктор Чехов. Мы и опасаемся его, и смеемся над его высокопарностью.
Все пары здесь - а неслучившиеся любови это конек Чехова - несоизмеримо более взрывные и эмоционально изматывающие, чем мне доводилось когда-либо видеть в других постановках. Даже финальные объятия Ирины с бароном Тузенбахом, ее женихом, умудряются сначала вызвать, а затем тут же убить наши надежды. Забудьте все, в чем вы уверены: у Додина поцелуй никогда не бывает просто поцелуем, это целый многотомный роман в миниатюре.
Еще одна неожиданная, но приятная радость здесь - это Чебутыкин в исполнении Сергея Курышева: постоянно пьяный, абсолютно бесполезный военный доктор. Когда город охватывает пожар, на доктора можно положиться: он немедленно ищет убежища на дне бутылки. Когда случается финальная трагедия, он оседлывает крышу над входной дверью дома Прозоровых и скалит зубы. Само его присутствие служит ироническим контрапунктом финальных монологов сестер в конце пьесы.
Декорация Александра Боровского проста и подавляюща: серый деревянный дом, с высокими рамами окон, в которых, благодаря искусному свету Дамира Исмагилова, герои смотрятся как портреты самих себя - портреты такие живые, что так и хочется назвать их мирскими иконами. Чем отчаяннее рвется Ирина покинуть этот город, тем ближе к авансцене подбирается дом, ограничивая ее мобильность по сути до нуля.
Всю историю России классические пьесы на театре служили способом выразить настроения в обществе. В советские времена на Чехова можно было положиться как на способ сухого саркастического комментария на тему, до чего коммунистическая элита довела страну; сейчас театр предлагает собственную картину современного общества. Как и прежде, незачем тыкать пальцем в слона в комнате; просто важно заметить те преграды счастью, которые стоят в современном мире на пути у каждого.
Приложение 2
Несгибаемые: «Три Сестры» Малого Драматического Театра на сцене Кеннеди Центра
Роберт Майкл Оливер, 28.04.17
«Три Сестры» МДТ идут на сцене Кеннеди Центра до 30 апреля включительно, и, смотря этот спектакль, театралы будут смаковать каждое до мельчайшей подробности сыгранное удивление, каждый долгий взгляд в бездну, каждый взрыв истерического смеха, вызванного бессмысленностью и скукой жизни.
Почему? Потому что эти «Три Сестры», гениальную пьесу гениального Чехова, играет труппа гениальных актеров: они не обожествляют автора, но в то же время и не вытирают о него ноги.
Эти «Три Сестры» - пьеса 19ого века, сыгранная для зрителей 21ого века: до боли смешно и до последней минуты трагично.
Безусловно, Лев Додин и его художественная команда наделили спектакль своим уникальным видением, но именно его артисты достаточно отважны, чтобы вдохнуть жизнь в эти «Три Сестры» в ритме, оценить который под силу только истинному рыбаку.
Конечно, для тех, кого хлебом не корми - дай сделать очередное селфи или написать очередной твит, для динамичных любителей технологий, может, и нелегко было наблюдать, как малейшее движение очередного героя лишь обнаруживает еще один слой тоски, а затем этот слой в свою очередь медленно снимается и обнажает очередную прослойку отчаяния… Для таких зрителей было невдомек, почему мы все в зале смеемся.
Некоторые из этих городских - или пригородных жителей - покинули театр в антракте. Две молодые дамы ушли важно во втором акте, чуть не столкнувшись с двумя персонажами, входящими в зал театра Эйзенхауэр.
Может быть, эти две молодые дамы, спешащие вернуться к своей увлекательной жизни, не смогли перенести той нутряной правды, которая благодаря артистам этих «Трех Сестер» душным облаком сгустилась над зрительным залом: правда эта заключается в том, что все мы непереносимо нуждаемся в любом поводе отвлечься, развлечься - все, что угодно, лишь бы не замечать неотвратимо текущие прочь минуты жизни.
А может, они просто опаздывали, опаздывали «на важную-преважную встречу», как пел Белый Кролик в диснеевском мультике «Алиса в стране чудес».
Именно в такие минуты становится понятно, что нам еще работать и работать, как заявляет Ирина как минимум четыре раза за спектакль. Елизавета Боярская играет Ирину с такой ошарашивающей болью, что я и сейчас вздрагиваю, вспоминая ее игру.
И, конечно, я вспоминаю Машу, среднюю сестру, вышедшую замуж за Федора Кулыгина (его со стоическим каждодневным героизмом играет Сергей Власов), школьного учителя. Машу, как медленно вскипающий на огне кофейник, играет Ксения Раппопорт.
Настоящее чудо - смотреть ее сцены с Вершининым (глубоко и вдумчиво его играет Игорь Черневич), особенно когда их страсть, подобно подземному гейзеру, вырывается наружу.
Я вспоминаю Ольгу, старшую сестру, которая первой поняла, что ее семье уж не жить той счастливой московской жизнью. Стоическое отчаяние Ольги (ее играет Ирина Тычинина) волной боли передается залу, а она, знай, неотрывно смотрит в пустое будущее, открывающееся перед ней.
Поверьте, благодаря всему ансамблю спектакля перед нами предстает целое сообщество людей, каждый момент жизни которых проработан до мельчайшей подробности, и именно этим подробностям и дивится с благодарностью настоящий театрал: как же можно вместить столько живого в такие мельчайшие единицы времени.
От покорно толкающего коляску братца Андрея (сыгранного удивительно трогательно Александром Быковским) до Николая Тузенбаха (до последней минуты благородный Олег Рязанцев), до его фатального соперника Василия Соленого (Станислав Никольский играет его как замечательный пример «дорожной ярости») - у каждого героя есть блистательное соло в этой чеховской симфонии.
Настоящее чудо заключается в том, что все эти захватывающие моменты актерской щедрости следуют один за другим - а при этом жизнь персонажей уже, кажется, не может быть более бессмысленной и беспросветной.
Эти «Три Сестры» - триумф субъективности над реальностью. Мы можем не понимать, что такое внутренний мир, но мы ясно видим его последствия.
В конце концов, этому образу жизни суждено уйти в прошлое, не смотря на болезненность процесса. Стена семейного особняка подбирается все ближе, то, что прежде казалось роскошной жизнью, оказывается всего лишь крашеным фасадом, и разум понемногу начинает смиряться с правдой жизни.
Ничем не занятый социальный класс, опьяненный наследственным богатством и притворством, что же они будут делать, когда окажется, что это притворство - всего лишь притворство?
Ирина ближе к финалу заявляет, что будет работать и помогать тем, кому в жизни повезло меньше, чем ей.
Вся ирония в том, что Ирине суждено работать, чтоб помочь самой себе - ибо она теперь перешла в класс уже не притворяющихся, а просто несчастных.
Приложение 3
На русском с любовью: еще одни «Три Сестры», и, похоже, это самые настоящие «Три Сестры»
Нельсон Пресли, 27.04.17
«Три Сестры», которые на этой неделе представляет Кеннеди-Центр на сцене своего Театра Эйзенхауэр, это именно так, как вы и представляете крупную русскую постановку чеховской вечной пьесы: внушительно, с огромным чувством, с тремя до великолепия страстными актрисами, которые являются «пламенным мотором» всего спектакля.
Эти сестры несчастливо скучают в маленьком городе, флиртуют (а в случае одной из сестер и вступают в брак) не с теми мужчинами и до умопомрачения мечтают, как бы вернуться в столь любимую ими космополитичную Москву. В жестком завораживающем спектакле Льва Додина (МДТ из Санкт-Петербурга) поцелуи редки, но зато это не просто поцелуи, а самые настоящие захватывающие переменчивые как ртуть мини-драмы. Когда Ирина Елизаветы Боярской умоляет небеса о возвращении в Москву, в ее устах одно это слово превращается в сложнейшую амальгаму надежды и боли.
Вашингтон оказался более чем готов к такому основательному Чехову (судя по голосам в зале и в фойе перед началом, русское население тоже решило не пропускать это событие). За последние сезоны у нас бывали и «добросовестные» постановки, и крайне свободные адаптации на тему этой пьесы - кажется, что эти «Три Сестры» являются одновременно и логическим завершением, и венцом этой череды. Театр Студия только что доиграл свои классические «Три Сестры», а параллельно их показам на малой сцене того же театра шел современный спектакль-отклик Аарона Познера «Нет сестер».
Спектакль Додина обманчиво болтлив. Он разворачивается на фоне фасада деревянного дома, который его обитатели явно терпеть не могут. Иначе с чего бы им почти все время торчать на ступеньках крыльца, ведущего в зал? Додин гениально выстраивает персонажей в интимные группки. Раз за разом сестры - младшая Ирина, роскошная средняя сестра Маша и постаревшая раньше времени Ольга - съеживаются на ступеньках, зачастую в окружении родственников, гостей-офицеров и самых разнообразных приживал.
На ступеньках сам бог велел делиться самым сокровенным и философствовать - а именно в этих двух жанрах Чехов и писал свои бесконечно современные пьесы. Додинская постановка отдает дань чеховскому абсурдистскому началу, но элементы черной комедии - на которых американские постановщики, как правило, счастливо успокаиваются - только питают искреннюю вселенскую растерянность героев перед лицом жизни и бездонный колодец их страданий. Герои словно брошены в бездну: мебели почти нет (вот праздничный стол, но все с ужасом вскочат из-за него, поняв, что их за столом несчастливые тринадцать человек), почти нет реквизита (вот самовар, набитый цветами). Герои часто задерживаются в окнах-рамках дома-картинной рамы-декорации Александра Боровского, слышат чужие разговоры, участвуют в них одним-двумя саркастическими стонами, а то и норовят тайком обняться - когда им кажется, что их никто не видит.
Додин нагнетает напряжение неспеша, давая своим героям, представителям высшего среднего класса (которые так много тоскуют о будущем, словно предчувствуя, что совсем скоро все радикально изменится) промариноваться в собственном отчаянии три с хвостиком часа - но это настолько содержательные три часа, что вам совсем не захочется торопить время. Актерская игра роскошна, голоса неизменно великолепны - бросают ли эти актера друг другу отрывистые слова злобы, заливаются ли романтическими меланхолическими монологами.