Видно, что Маша Ксении Раппопорт могла бы стать в светском обществе Москвы настоящей звездой. Она эпически красива, болезненно-чувствительна, и, как все три заглавные героини, отличается острым умом - до обидного жаль, что всем троим сестрам совсем не к чему приложить этот острый ум. Боярская вулканически передает молодую, сверкающую душу Ирины и ее стремительное разочарование в работе и любви; Ирина Тычинина в роли Ольги бесконечно трогательна - эта женщина, которая прекрасно осознает, что ее шанс на счастье уже давно разбился вдребезги.
Хочется все вновь и вновь хвалить этот спектакль за его интимность - герои притягиваются и отталкиваются на одном пяточке жизненного пространства. В то же время Додин с легкостью позволяет Игорю Черневичу, в роли витального, но очень женатого ухажера Маши Вершинина делиться мыслями напрямую со зрителями, обращаясь в зал. И в этом Вершинин не одинок: многие герои глядят в даль и философствуют, но нигде это не превращается в пустые слова. Входы и выходы через партер театра Эйзенхауэр и некоторые сцены в зрительном зале, у сцены, нигде не выглядят просто приемом.
Комический баланс между Андреем, ни на что не годным братом сестер, и его женой-захватчицей Наташей, тут как раз обратен решению, принятому Джексоном Греем в его недавнем спектакле в Театре Студия. В постановке Додина смешон как раз Андрей Александра Быковского, а вспышки ярости Наташи в исполнении Екатерины Клеопиной это лишь проявления темперамента, а не свидетельство чудовищности ее героини. С одной стороны, бессмысленно гоняться за «окончательным» спектаклем по Чехову: драматург пишет так, что его пьесы скорее предоставляют возможности артистам, чем предъявляют к ним требования - именно поэтому спектакли по одним и тем же пьесам этого автора зачастую выходят такими разными.
И все же зрители, видевшие этих «Трех Сестер», будут склонны именно этот спектакль считать эталоном. На всех нас надвигается пугающий, готовый все проглотить дом - постановка сверкает чистыми четкими гранями, и населяет ее труппа полнокровных артистов. Они дарят нам редкий шанс услышать всю широту диапазона чеховского отчаяния на чеховском же русском языке.
Приложение 4
В тишине слов
Клаудия Провведини, 27.11.17
Оказывается, можно открыть доселе неизвестные нам смыслы в «Вишневом Саде» Чехова - если посмотреть постановку русского режиссера Льва Додина. Это возвращение мастера к шедевру Чехова (в 1994 году Додин уже ставил «Сад», а в 1998 ту первую постановку играли в Пикколо Театра ди Милано). В эти дни играется итальянская премьера абсолютно новой постановки той же пьесы (на русском, с итальянскими титрами).
«Сад», которому минуло уже сто лет, все еще приносит плоды; пьеса предстает нам словно в контрсвете и являет большую устойчивость к погодным условиям всех комических и трагических элементов этой диалектической истории-игры. Все элементы не нивелируются в единую массу, а звучат многоголосьем, что позволяет сравнить спектакль с произведением современной музыки. Так, величественно щебечет Любовь Андреевна, покидая навсегда свой дом и вишни (запечатленные и показанные нам в гениальном ретрофильме). Имение покупает человек, сделавший себя сам -сын крепостных Лопахин; он истово пускается в отчаянный казацкий танец, а затем ироническим контрастом поет «Мой Путь» Синатры. Поет так, что дух захватывает.
Вышеназванных персонажей с совершенством воплощают соответственно Ксения Раппопорт и Данила Козловский. Первой - актрисе (также и актрисе кино) рафинированной красоты - удивительно идут образы чеховских героинь: она уже играла Елену Андреевну в додинском «Дяде Ване» (мы в Милане видели этот спектакль дважды). Ее Раневская легка, эгоистична и жадна до жизни любой ценой. Второй (как написал несколько лет назад французский «Монд» «обещает в ближайшие годы стать лучшим на сегодняшний день артистом русской сцены») олицетворяет пророческий дар доктора Чехова. Или, как выражает эту мысль сам Додин, делясь с нами в программке: «пьеса … становится своего рода мифом о непредсказуемости истории, о ее предвиденности, о беспомощности человека перед лицом жизни и судьбы, о его удивительной силе и ответственности перед жизнью и судьбой, о его возможности и праве сохранять себя и быть верным себе. Несмотря ни на что и вопреки всему.»
Что потрясает в артистах Малого Драматического помимо их мастерства - это их умение существовать на чужом тесте, в тиши чужих слов. Когда они возникают из партера, ходят вдоль довольно длинной авансцены, рассеченной экраном, на который проецируются кадры и тени, появляются в боковых белых дверях - даже ничего не говоря, как Фирс Сергея Курышева… Когда они переглядываются или одним жестом комментируют сцену, в которой не они являются главными героями, как например Андрей Кондратьев (конторщик Епиходов) и Елизавета Боярская (такая сильная и такая прекрасная Варя).
Премьере предшествовала инаугурация иллюминации фронтона Театра Стрелер в ознаменование семидесятилетия Театра Пикколо и двадцати лет, минувших с тех пор, как в ночь на 25 декабря нас покинул основавший Пикколо режиссер.
Приложение 5
"Сад" нашей эпохи поставил Додин
Сильвия Бельфанти и Маттиа Л. Пальма, 24.11.17
Спустя 20 лет в Пикколо вернулся «Вишневый Сад» Льва Додина - новая постановка. Русский режиссер - единственный, чьи постановки этой пьесы игрались в Пикколо после «Сада» Стрелера.
Посмотреть спектакль можно до 26 ноября включительно, только, видимо, для этого придется подкупить кого-нибудь, кто записался на лист ожидания значительно раньше тебя.
Сердце этого спектакля - сад. Лев Додин показывает его нам с помощью черно-белого немого фильма на фоне белого экрана, который, словно занавес, скрывает от нас сцену. Что же до артистов, им приходится остаться в зале, среди зрителей, они ходят между кресел партера театра Стрелер, словно по дому, проданному с аукциона, который теперь приходится покинуть навсегда. Лишь иногда они уходят за четвертую сцену, на минуты вновь отвоевывая сцену и становясь тенями на фоне занавеса, опускающегося за их плечами.
И этот «Сад» безусловно «Сад» нашей эпохи, после «Сада» Стрелера, после «Сада» Брука. Теперь у нас есть спектакль Додина с его труппой Малого Драматического (название театра буквально значит «пикколо(малый)», если кому не хватает внутренних связей и совпадений) - на русском языке с итальянскими титрами, но через секунду ты уже смотришь как спектакль на родном языке - это несомненно самые важные гастроли драматического театра в этом году в Милане, если не во всей Италии. Посмотреть спектакль можно до 26 ноября включительно, только, видимо, для этого придется подкупить кого-нибудь, кто записался на лист ожидания значительно раньше тебя.
Спектакль начинается с последней в пьесе, смиренной реплики крепостного Фирса. Забытый в этом доме, как ненужный предмет мебели, он признается: жизнь-то прошла, словно и не жил. Додин переносит эту реплику в самое начало, и эта фраза сразу же обжигает нас, набухая роковой аллегорией -Чехов писал свой «Сад» уже смертельно больным и умер через несколько месяцев после премьеры - и в то же время абсолютным отсутствием риторичности, в которую все обычно с удовольствием впадают. И мы понимаем: не смотря на все штампы и предрассудки, это действительно комедия.
Чехов хотел доказать всем, что он не отчаивается, именно поэтому задумывал пьесу как веселую. Об этом он писал и Станиславскому, и Книппер. Но в итоге все получилось совсем наоборот - пока рассудок автора хотел одного, его гений писал совсем другое - чем больше старался Антон Павлович писать веселую комедию, тем яснее проступало в тексте пьесы отчаяние.
И Додину удается поставить на сцене именно это веселье отчаяния. Акт за актом мы часто смеемся - но совсем не цинично и совсем не потому, что нас смешат - просто мы беспомощны перед лицом того комизма, который сопутствует подлинной грусти. И так разные планы пересекаются, сливаясь в единое целое, и так этот спектакль, доказывая множество неоспоримых законов театра, демонстрирует, в частности, что в театре парадоксы носят абсолютно законный характер.
Без преувеличения гениальными кажутся все переходы между двумя измерениями, отсюда туда и оттуда сюда, за экран и из-за экрана, заменившего тонкой мембраной четвертую стену. Там и взаправду сад: в каждом дрожащем кинокадре, проецируемом стареньким кинопроектором из партера, искра волшебного обаяния самой важной иллюзии в этой истории - кино народилось на свет чуть менее десяти лет назад - и в то же время в каждом кинокадре напоминание об исчезнувшей навсегда реальности - кадры эти сняты в германском вишневом саду, так как в России таких садов не сохранилось.
И так между сценой и партером возникают два прохода-портала - один абстрактный, существовавший всегда, и один конкретный, возведенный Додиным. И в результате взаимодействия со вторым конкретным порталом и в связи с тем, что вдруг оба портала вопреки обыденной логики совпадают, спектакль претерпевает практически генетическую мутацию, меняя природу наших чувств, меняя природу казалось бы знакомой нам истории, пробуждая нас, зрителей, ото сна. Мы все вдруг ощущаем, что дело касается всех нас, что все мы в чем-то герои тех перемен, которые предвещает Чехов.
Это гораздо более историческое произведения, чем я осознавал, осмысливая пьесу при первой постановке. Пытаясь понять социальную и политическую сущность того времени, о котором пишет Чехов, вдруг понимаешь, что он провидит те перемены, которые революцией сотрясут мир четырнадцать лет спустя. И сейчас мы вновь переживаем эпоху бесконечного изменения ценностей. И вот уже попытка любого из нас сохранить неизменной хоть одну свою крошечную ценность кажется настоящим героизмом. Может быть, смехотворным, но все же героизмом.
Ансамбль актеров великолепен - они развеивают предрассудок о том, что Чехов это только и исключительно театр слова. Актеры Малого Драматического играют своих персонажей, а точнее создают их с помощью едва уловимых жестов, работающих даже на тысячеместный зал: едва слышный звон ключей - и нам ясно: сад продан. Редко где встретишь более страстные, реалистичные и содержательные поцелуи, чем те, которыми обмениваются Яша и Дуняша в стиле «палец в рот не клади» - и чем те, которые случатся между Варей и Лопахиным. От пика узнаваемости до пика любви.
Раневскую играет Ксения Раппопорт - жонглирует слезами и смехом, проникает в самую суть персонажа, дает тексту жизнь, бесконечно удивляя нас, каждую минуту играет совсем не то, к чему мы привыкли. Центр притяжения спектакля - Данила Козловский в роли купца Лопахина, яростность его соло, все усиливающегося и перерастающего в данс макабр вершителя участи сада, а затем выплавляющегося в «Мой Путь» Синатры, исполненного с безоглядным мужеством стенд-апа.
Вообще сразу замечаешь, что в этом «Саде» нет ни капли ожидания и бездеятельности, которые вечно атрибутируются театру Чехова.
Это вечный миф, что герои Чехова ничего не делают. Наоборот, они все фантастически деятельны. Просто эта их деятельность никогда не приносит им удовлетворения - они не могут просто существовать, как работающие буржуа, их дух требует иной жизни. Именно поэтому, как любой умный человек, они жалуются на ту жизнь, которая есть. А доверчивые читатели и литературоведы верят этим жалобам всерьез: если уж сами герои жалуются, что ничего не делают, значит, так оно и есть.
И все же, не смотря на всю свою деятельность, они теряют сад.
Финал этого спектакля навсегда запомнится всем, его видевшим: Лопахин вручит Раневской и Гаеву - сестре и брату, изгнанным из собственного дома - железные коробки с фильмой о саде, одним этим жестом низвергнув в забвение все их прошлое и вынудив их резко вернуться в настоящее и посмотреть в лицо будущему, то есть потере иллюзий. Такое же малоприятное возвращение в настоящее ждет и нас, зрителей: вот уже крепостной Фирс, забытый один в пустом дому, обнаруживает, что проход через занавес заблокирован навсегда. Сон закончился, видно, думает он, стоя спиной к нам, зрителям, и безрезультатно пытаясь прорваться через занавес - не может поверить, что хода туда, где еще недавно можно было пройти, нету. А может, старина Фирс, сон и не думал начинаться.
Приложение 6
Между Страхом и Отчаянием стоит Любовь
Ольга Егошина, 15.05.17
Лев Додин объединил в авторской композиции два драматургических текста Бертольта Брехта: к философским рассуждениям Циффеля и Калле из «Разговоров беженцев» добавил гремучую смесь историй героев «Страха и отчаяния третьей империи».
Свои «Разговоры беженцев» Бертольт Брехт (1941 - 1944) построил в полемике с «Разговорами немецких беженцев» Гете, написанными за полтора века «до». Освобождение масс интересовало олимпийца Гете куда сильнее, чем свобода индивидуума, политические свободы населения казались важнее личностных. Судьбы стран и народов волновали его аристократических героев сильнее перипетий их собственных судеб. Главный герой, аристократ и землевладелец, лишившийся большей части своего состояния из-за оккупации земель французской армией генерала Кюстина вздыхал, что не в силах питать неприязнь к тому, в ком видят свою надежду народы Европы…