В 1938 году выходит также и сборник «Избранных произведений» Байрона, включающий в себя переводы, выполненные русскими поэтами (Вяч. Ивановым, Н. Холодковским, С. Маршаком, А. Блоком, М. Лермонтовым и др.) Байрон Дж. Избранные произведения / Предисл. А. Елистратовой, примеч. М. Черневич. М.: Художественная литература, 1938. Предисловие к изданию было написано советской исследовательницей А.А. Елистратовой, которая в 1950-60-х гг. станет одной из известных ученых-байроноведов. В нем она подчеркивает мысль о том, что многие произведения Байрона в наши дни вновь обретают «политическую актуальность и молодость». Там же. С. 4. Для сборника выбираются в основном примеры вольнолюбивой лирики Байрона («Хочу я быть ребенком вольным», «Шильонский узник», «Песня для луддитов» и др.), которая была близка советскому читателю, а также переводы из разных эпох: романтики В. Жуковский и М. Лермонтов, поэты Серебряного века (А. Блок, В. Брюсов) и Г. Шенгели, который в 1930-е гг. активно занимался вопросами перевода.
Наибольший интерес при анализе переводов 1930-х гг. представляет перевод мистерий («Каин», «Манфред», «Небо и земля»), выполненный Густавом Шпетом. Это пример точного, буквалистского перевода, который являлся «соперником» реалистического перевода, набиравшего силу в 1930-е гг. В 1920-х гг. Шпет являлся членом Российской Академии Художественных Наук, а также вице-президентом РАХН. В начале 1930 года он перестал быть членом Академии, однако ему было разрешено «приложить свои знания иностранных языков в качестве переводчика». Тиханов Г. Многоообразие поневоле, или Несхожие жизни Густава Шпета // НЛО. 2008. № 91. URL: http://magazines.russ.ru/nlo/2008/91/ti4-pr.html И если в 1920-е гг. перевод для Шпета был скорее увлечением, то в 1930-е гг. это стало для него главным источником заработка, поэтому за этот период Шпетом было переведено большое количество произведений классиков английской литературы XIX века. Параллельно с переводом мистерий Байрона, Шпет работал и над ромами Диккенса «Тяжелые времена» и «Холодный дом», так как в 1930-е гг. велась активная кампания по ознакомлению советского читателя с зарубежными классиками. Переводчик выдвигал идею «правильного», точного перевода, в который бы не вносились особенности стиля самого переводчика. Несмотря на то, что буквализм был заклеймлен, Шпет продолжал пропагандировать принцип «сверхфилологической точности» Там же. для того, чтобы читатель получал возможность ознакомиться с произведением, не подвернутым никакой обработке. Сравнивая переводы «Каина», выполненные Буниным и Шпетом, можно сделать вывод, что если Бунин стилизует текст и во многом не придерживается байроновского синтаксиса (о чем было сказано в предыдущей главе), то Шпет сохраняет верность оригиналу. Это видно уже на примере первых строк: «God, the Eternal! Infinite! All?wise!» (Байрон), «Иегова, вечный, мудрый, бесконечный!» (Бунин), «Бог, беспредельный, вечный и премудрый» (Шпет). Здесь Шпет переводит слово за словом, в то время как Бунин меняет порядок слов, что способствует благозвучию текста. При первой встрече Каина и Люцифера в оригинале человек называется «dust» (от англ.: пыль, прах), что встречается и в переводе Шпета: «Мир покинув духов, / Снисходишь к праху?» «Знаю мысли праха». У Бунина же человек назван «смертным», что антитетично сочетается с последующим словом «бессмертие». То есть Шпет представляет читателю практически подстрочник байроновского текста. Ктого, чтобы передать смысловую наполненность некоторых выражений и в то же время сохранить размер подлинника, Шпету иногда приходится добавлять больше строк. Таким образом, его перевод более соответствовал оригиналу и его стилистическим особенностям, однако не отвечал идеологическому императиву партии об упрощении и «демократизации» классических произведений.
В 1930-е гг. как в критике, так и в переводческой среде существовала тенденция к созданию единого метода. Так, например, перевод Шпета, не соответствующий партийному взгляду на переводоведение, был заклеймлен как «буквалистский». Верным переводческим методом считался «реалистический перевод», подразумевавший передачу действительности, которую наблюдал автор произведения, однако с ориентацией на массового, а не элитарного читателя. Соответственно, успешным признавался именно тот перевод, который смог перенести мировоззрение европейского писателя на русскую действительность и передать его простым, доступным языком. Тем не менее, благодаря сосуществованию в 1930-е гг. разных принципов перевода, читатель имел возможность ознакомиться с произведениями Байрона в различных воплощениях: «буквалистском» Шпета, «функциональном» Шенгели, а также в далеких от оригинала, но близких ему по духу переводах поэтов-классиков.
1.2 Академические исследования и критические статьи
Юбилей Байрона 1938 года в академической среде был ознаменован проведением научной сессии, в рамках которой были сделаны доклады о творчестве и личности Байрона. О состоявшейся сессии сказано в заметке на страницах журнала «Литературное обозрение», Сборник статей о Байроне (аннотация на сборник Московского пед. Ин-та) // Литературное обозрение. 1938. №19. С. 73. из которой можно составить представление о том, какие вопросы обсуждались в научной среде: доклад В. Фишера «Байрон и байронизм», Норы Галь «Переход Байрона к реализму», Б.А. Кузьмина «Жанр лирико-эпической поэмы Байрона» и Н.Л. Бродского «Байрон в русской литературе». В исследовании Норы Галь, в будущем знаменитой переводчицы, обсуждались вопросы литературного наследия поэта и было проанализировано его творчество в своем развитии. Советский литературовед Б.А. Кузьмин, следуя за своей супругой, тоже обратился к личности поэта и остановился более подробно на особенностях жанра лирико-эпической поэмы, который по праву еще в ранней рецепции Байрона в XIX веке считался одним из ключевых в его поэзии.
Особого внимания в рамках научной сессии удостоилась работа Н.Л. Бродского «Байрон в русской литературе», позже напечатанная в «Литературном критике». Бродскии? Н. Л. Баи?рон в русскои? литературе // Литературныи? критик. 1938. № 4. С. 114--142. Одним из важных исследовательских направлений критики 1930-х гг. было изучение границ «мировой литературы» и ее влияния на литературу национальную. См., например: Максименков Л. В. Очерки номенклатурнои? истории советскои? литературы (1932--1946). Сталин, Бухарин, Жданов, Щербаков и другие // Вопросы литературы. 2003. № 4. С. 212-258. Поэтому Бродский, сферой интересов которого являлось изучение творчества классиков русской литературы и критики - Пушкина, Лермонтова, Тургенева, Белинского, Герцена и др - берется за то, чтобы проследить связь поэта с русской литературой и обращается к вопросу рецепции Байрона в XIX веке. Статья Бродского описывает зарождение отношений русской культуры с Байроном, которое началось в 1818 г. с появлением первых сведений о поэте, заимствованных из иностранных источников, в русских журналах. После этого увлечение поэтом охватило многие литературные круги, в первую очередь пушкинский: «лирический венок на его могилу надели и русские поэты». Бродскии? Н. Л. Баи?рон в русскои? литературе. С. 124. В 30-е - 40-е годы сочинения Байрона, по словам Бродского, формировали мировоззрение студентов, которые остро чувствовали на себе тему раздвоенности человеческой личности. Уже в этот период мистерия «Каин» была включена самими учениками в круг обязательных к прочтению произведений, так как она отвечала на их вопросы, связанные с устроенностью мира. «Возвращение к классикам» в эти годы во многом заключалось в том, что в статьях, посвященных рецепции, начинают чаще обращаться к наследию прошлого, что отвечало новым культурным установкам 1930-х гг.: современность и классика в культурном сознании советского критика становились вещами одного порядка. Так, Бродский приводит высказывания Белинского, который с большим уважением отзывался о Байроне, как об «остром аналитике недугов современности, гениальном выразителе тенденций нового общественного развития». Там же. С. 134. В конце прошлого столетия «зачинатель пролетарской культуры» Там же. С. 141. М. Горький также назвал Байрона в числе писателей с исключительной энергией, выступивших против старого буржуазного порядка. Бродский обращает внимание, что даже когда в театральной среде встал вопрос о постановке чего-либо из классического наследия, то К.С. Станиславский остановился на мистерии «Каин», которая в 1920 г. вошла в репертуар Художественного театра. Таким образом, Бродский проводит исторический экскурс «диалога» русской культуры с Байроном, последовательно развивавшегося от Пушкина до Горького, подчеркивая обращения центральных фигур разных эпох к личности и творчеству поэта.
Уже на примере статьи Бродского можно увидеть усиление «национальной» идеи о независимости от иностранных образцов, которая получила свое развитие в академической среде 1930-х гг. После первого съезда советских писателей начинается бурная рефлексия вокруг наследия «мировой литературы» и его отражения в культурном сознании русских писателей. Не умаляя достоинств европейской классики, литературоведы с большей активностью начинали говорить о величии как непосредственно пролетарской литературы, так и классической русской литературы. Именно в такой культурной ситуации и появляется работа Н.Г. Свирина «К вопросу о байронизме Пушкина».
Несмотря на сохранение старых установок, существовавших еще 1920-е гг. (например, анализ байронизма Пушкина), прослеживаются и некоторые изменения в обращении к этому вопросу. Так, в журнале «Литературный современник» Свирин Н. Г. К вопросу о баи?ронизме Пушкина // Литературныи? современник. 1935. № 2. С. 184--210. в 1935 году появилось исследование Н.Г. Свирина, имеющее целью опровергнуть заимствования Пушкина из Байрона. В 1930-е гг. Свирин был главным редактором журнала «Залп», в котором публиковались примеры армейского творчества. Важно, что вскоре после этого он был репрессирован. Между молотом и наковальней. Союз советских писателей СССР. Документы и комментарии. Т. 1. 1925 - июнь 1941 года / рук. Коллектива Т. М. Горяева; сост. З. К. Водопьянова (отв. составитель), Т. В. Домрачева, Л. М. Бабаева. М.: Российская политическая энциклопедия (РОСПЭН): Фонд «Президентский центр Б. Н. Ельцина», 2011. С. 545. Помимо работы с военно-оборонной литературой, Свирин интересовался и русской классической литературой, в частности Пушкиным, которому он посвятил несколько работ: «Пушкин и Восток», «Пушкин и греческое восстание», а также рассматриваемую статью «К вопросу о байронизме Пушкина». Свирину принадлежит инициатива по пересмотру преемственности поэтов (Пушкина и Байрона), которая уже становилась предметом анализа и в прошлое десятилетие. Тем не менее автор статьи заявил, что работа В.М. Жирмунского «никак не способствовала разрешению этой столетней проблемы», Свирин Н.Г. К вопросу о баи?ронизме Пушкина. С. 185. так как исследователь не очень четко, по его мнению, указывает на самобытность Пушкина. Главная идея работы Свирина заключается в том, чтобы доказать, что русский романтизм родился из русской действительности, а не в результате западных влияний. Он пишет, что многие черты байроновской поэтики ослабевают уже в «южных поэмах» Пушкина. Если англичанин считает более желательным уход из цивилизованного мира на лоно природы, то в «Кавказском пленнике» родной край и цивилизация рисуются «обетованной землей». Затем в «Цыганах» мечтания о романтическом бегстве окончательно развенчиваются, так как с помощью трагичной истории Пушкин дает понять, что цивилизованный человек никогда не сможет долго пребывать в среде «первобытного племени». Не отрицая зависимости пушкинских «южных поэм» от байроновской поэтики, исследователь «делает однако главный упор на литературную и идеологическую самостоятельность Пушкина» Винокур Г. О. [Рецензия на ст.: Свирин Н. Пушкин и Восток] // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии / АН СССР. Ин-т литературы. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1936. -- [Вып.] 1. С. 346. . На примерах Свирин показывает отход Пушкина от байроновских сюжетов и мотивов, который наблюдается уже в самом начале его увлечения творчеством Байрона. Исследователь, как и его предшественники, также не дает безоговорочного ответа на вопрос о байронизме Пушкина, однако перекладывает его на новую почву, делая акцент на самобытности русского автора, а также на классовую ограниченность творческого мышления Пушкина. Свирин пишет, что Пушкину «чужда освободительная, протестующая нота восточных поэм Байрона» и в его произведениях нет деления на угнетателей и угнетенных, а просто развернута тематика иных народов.
Продолжая исследование связей Байрона с русскими поэтами периода романтизма, в журнале «Книга и пролетарская революция», являвшемся одним из основных источников информации о новых книгах и отзывах читателей, выходит статья Н. Любовича «Лермонтов и Байрон», Любович Н. Лермонтов и Байрон // Книга и пролетарская революция. 1939. № 9. С. 100--107. где сравнивается их творчество с целью еще раз подчеркнуть самобытность русской классики. Автор утверждал, что, как и в случае Пушкина, Лермонтов не занимался прямыми заимствованиями, а сходство магистральных линий и тем - лишь результат «глубокого идейного родства поэтов, живших в исторических условиях, во многом сходных». Там же. С. 100. Более того, только начальный период творчества Лермонтова имеет под собой байроническую основу, затем же поэт перешел к иному разрешению выбранной проблематики, заимствуя черты романтического мистицизма Жуковского. Помимо сравнения Байрона и Лермонтова, автор статьи говорит и о том, что Байрон выделяется на фоне романтиков своего времени из-за отказа от мистицизма. Важно, что английская критика причисляла поэта к романтической школе и находила в его творчестве черты романтического мировосприятия. Советская же критика, во многом спорившая с зарубежной в вопросах трактовки личности Байрона, отмечала его скорее реалистические, чем романтические взгляды: «меланхолической надежде на загробное счастье Байрон противопоставил горячую мечту о свободном человечестве», Любович Н. Лермонтов и Байрон. С. 102. пишет автор статьи.
Таким образом, академические исследователи интересуются в этот период вопросами самобытности русской классики (Свирин, Любович). Кроме того, появляются и работы о теории и проблемах перевода (Шенгели), так как споры о том, как переводить, были актуальны в 1930-е гг.
1.3 Критика и публицистика
В советской критике 1930-х гг. продолжается мысль о пересмотре классики и выделении из нее наиболее важных и актуальных идей, которые могут взять на вооружение советские писатели, а также тех, которые будут близки массовому читателю. На фоне борьбы с вульгарным социологизмом, несмотря на то, что марксистский взгляд на Байрона продолжает главенствовать (продолжает рассматривать корелляция произведений поэта и социально-экономических условий, в которых он жил), в публицистических статьях снижается революционный пафос. В связи с восприятием партийных деятелей всей мировой литературы как предшественника пролетарской литературы, советские критики вступают в спор с европейской критикой Байрона, указывая на то, что только они могут адекватно оценить роль поэта в культуре и истории. Важно, что одни и те же мысли часто переходят из одной статьи в другую, что отражает усилившийся контроль за критикой в этот период. Более того, многие клишированные фразы о Байроне берут начало из 1920-х гг. (в частности, из работ Луначарского), что говорит о создании определенного канона в осмыслении личности и творчества поэта.
В статьях 1920-х гг., посвященных биографии Байрона, большое внимание уделялось его участию в освободительной войне в Греции (например, в статьях Луначарского, Фриче). В 1930-е гг. этот период в жизни поэта продолжает появляться в массовой публицистике, однако риторический пафос заметно снижается. Так, в 1938 году в журнале центрального архивного управления СССР и РСФСР «Красный архив» появляется статья под заголовком «Байрон в Греции», Юрьев А. Баи?рон в Греции // Красныи? архив. Т. 2. 1938. С. 187--190. которая представляет собой краткий экскурс в историю греческого восстания, которое нашло отражение в «пылкой натуре» Байрона. Новаторством работы служит то, что автор статьи предоставил ранее неизвестные архивные материалы, которые дают «крайне скупые сведения о роли Байрона в греческом восстании» Там же. С. 188.. О его участии говорится лишь короткими протокольными репликами, что заметно контрастирует с мнением о его чрезвычайно активной помощи повстанцам, о которой писали в 1920-е годы. Из выдержек из депеши царского поверенного Минчиаки, находившегося в Константинополе, автор статьи делает вывод, что Байрон в основном оказывал помощь лишь деньгами и оружием, но самостоятельно на баррикады не выходил. Тем не менее для самих греков, борющихся за независимость, личность поэта была крайне ценна, так как после его гибели, исходя из писем министру иностранных дел, они начали испытывать «недостаток в денежных средствах», потому что «возлагали все свои надежды на займ в Англии, но со смертью лорда Байрона они стали лишены этого источника» Там же. С. 190..
150-летию со дня рождения Байрона посвящена и статья советского литературоведа М.Д. Заблудовского в журнале «Интернациональная литература». Заблудовскии? М. Баи?рон -- революционныи? романтик // Интернациональная литература. 1938. № 1. С. 163--175. Заблудовский начинал в качестве поэта и корреспондента в «Рабочей газете», затем он заинтересовался европейскими авторами (Свифт, Байрон, Шелли) и начал писать статьи о зарубежной литературе. Журнал, в котором вышла статья, был результатом слияния «Вестника иностранной литературы» и «Литературы мировой революции» и в середине 1930-х гг. стал центральным органом Союза писателей СССР. С 1935 года он начал издаваться Союзом советских писателей на пяти европейских языках (русском, английском, французском, немецком и испанском). Помимо русских авторов, в нем публиковались и писатели-коммунисты, что позволяло почувствовать сопричасность современной западной культуре. Подробнее о журналах и их авторах см.: https://philology.hse.ru/interlit/about