Неустойчивость, постоянные смены настроения, непостижимое иногда безволие, артистичность и художественные таланты - все это свойственно героиням Вербицкой, которая была весьма чутка к тому, что востребовано современностью. А если типаж ею востребован, значит, он распространен, и поле для читательской идентификации обширно. То, что ее героини - истерички, Вербицкая и не скрывает. В романе «Иго любви» мы находим такое высказывание доктора Рязанцева: «И талантливость вашу вы ей передали... И... простите... истеричность вашу... Не будь вы истеричкой, вы не были бы знаменитой Нероновой» [3. С. 614-615].
Вербицкая не скрывает своей симпатии к подобному типу женщин. В «Ключах счастья» мы находим следующую классификацию женщин: кухарки, гувернантки и принцессы. А в романе «Иго любви» один из героев Вербицкой конкретизирует, что же она понимает под словом «принцесса»: «Есть женщины, созданные для «племени». И есть женщины, рожденные для наслаждения. Ну не для того, чтобы щи варить, носки штопать и детей рожать ... А чтобы мы за их ласки и обладание ими боролись друг с другом... Но, заметьте, без всякой мысли о продолжении рода! Тут этот инстинкт ни при чем. И опять-таки это логично ... От таких женщин не надо потомства. Слишком много мы тратим сил, чтобы добиться главного приза - любви их... И даром это нам не проходит. Дети этих женщин - истеричных, страстных, талантливых - обречены на вырождение. Одаренными они еще могут быть, но физическое и душевное здоровье их всегда будет ниже нормы» [3. С.615].
Для сравнения Вербицкая дает другой образ - женщины для «племени»: «Мать должна быть идеальной самкой: краснощекой, здоровой, иметь широкий таз, нормальные грудные железы... и все прочее. Мать не должна обладать никакими талантами, не иметь призвания, а главное, чтобы у нее не было ни искры темперамента! Единственно, что ценно в ней, это зоологические инстинкты: любовь к детенышу и привязанность к мужу ... Вот ее мир!» [3. С.614]. Какой из образов более привлекателен для Вербицкой, ее читательниц и героев-мужчин, объяснять не надо. Здесь писательница прямо отсылает нас к популярнейшему на рубеже веков исследованию Отто Вейнингера «Пол и характер» и его делению женщин на Матерей и Проституток [64. С. 377]. Кстати, завуалированный вывод о меньшей ценности Матерей для истории и культуры - также вейнингеровский. Оправдав истерию, Л. Вербицкая теперь может создавать литературные картины под названием «Поведение истерической личности и желаемая для нее реакция окружающих». Прежде всего, такая натура требует к себе внимания, причем, желательно - восторженного. Обеспечивая это, Вербицкая делает своих героинь актрисами. В обоих женских романах Вербицкой мы встречаем множество сцен, посвященных их театральным выступлениям. И они всегда заканчиваются оглушительным успехом. Вот лишь некоторые из описаний реакции толпы:
- «Послушайте ... Откуда вы достали этот клад? Неужели у вас нет чутья? Ведь это новая школа. Ведь это полное отрицание всех шаблонов и традиций... Уверяю вас, что это будущая знаменитость» [3. С.30];
- «Единодушные аплодисменты долго не смолкают и не дают заговорить королю... Когда занавес падает, весь театр вызывает артистку. Еще, еще... еще... Это против всех традиций. За кулисами все поражены» [3. С. 32];
- «Оцепеневшая публика ни одним звуком не прерывает ход действия. И только когда занавес опущен, начинается бурная овация [3. С. 57];
- «Бледный, затихший сидит Петр Сергеевич на первом ряду кресел... Он - эстет в душе - потрясен и захвачен этой красотой» [4. С. 20].
Цитировать можно бесконечно долго: толпа «гудит», «единодушно аплодирует», «взрывается аплодисментами», «цепенеет», удивляется и т.д. Это прием, о котором истерическая личность может только мечтать.
Но так реагируют на героиню не только театральные зрители. У всех без исключения окружающих героиня женских романов Вербицкой вызывает не менее бурную реакцию: «Девочка - кумир гимназии. К ней приглядываются с интересом. Учителя, начальство... Всегда сдержанная, всегда серьезная Соня Горленко - гордость класса - не скрывает своего обожания...» [ 4. С.20-21]. «Это дитя создано для любви и счастья! - говорит фрау Кеслер» [4. С.20-21]. «Это московская испаночка... Всех нас тут с ума свела! [3. С.9]. Особенно красноречивы реакции мужчин: «... у Нелидова перехватило горло. Да и что мог бы он сказать ей? Он никогда не был так безволен, так ничтожен перед своим желанием. Но пусть! За этот миг он готов заплатить жизнью! [4. С. 175]. «Доктор Рязанцев... так крепко стиснул ее (Надежды Нероновой - Н.А.) пальцы, что она чуть не крикнула от боли. Она шла домой и вспоминала: какой подавленной страстью звучал всегда этот суровый голос! Каким новым и интересным показалось ей лицо Рязанцева!» [3. С.615].
Женские романы Вербицкой отличают и устойчивые мазохистские мотивы, причем связаны они с инфантильностью ее героинь. Об этом писала, в частности О.Вайнштейн: «Инфантильная установка героини <...> включается именно при встрече с мужчиной-протагонистом, причем сначала героиня часто ведет себя вызывающе: действует как непослушный ребенок, оскорбляет его, доводит до белого каления, затем плачет и предоставляет ему выступить в роли утешителя [140. С. 317]. Именно так ведет себя Надежда с князем Хованским и со своим мужем, Маня Ельцова с Нелидовым.
Вообще инфантильность героинь упорно подчеркивается писательницей:
- «Что знает она о любви? О супружеских обязанностях? О рождении детей?.. Чувства Верочки спят, как и ее мозг. Она искренно верит, что без брака нельзя любить, и что детей находят в капусте. Эти вопросы вообще не интересовали ее до этого дня» [3. С. 389];
- «Грязь не коснулась даже ее воображения. Любовь она понимает только в браке. Она религиозна, и обряды имеют для нее великое значение» [3. С. 17].
Да и Маню Ельцову мы встречаем в начале «Ключей счастья» восторженной и наивной девочкой, вышедшей из стен закрытого учебного заведения для девушек, воспитанной в традициях «викторианской» морали.
Инфантильная, неопытная, чувствительная героиня и суровый, резкий мужчина - самое частое сочетание в женских романах и - одновременно - классическая садо-мазохистская пара. Безусловно, здесь мы встречаемся с мягким вариантом парафилии: многое завуалировано, и выходки героя часто преподносятся как проявление любви. Впрочем, есть в произведениях Вербицкой и прямые сцены изнасилования [см., например: 4. С. 175.].
Герой в ходе действия часто проявляет сильный гнев. Причем, чаще всего его приступы бывают вызваны неуступчивостью или недоступностью главной героини. Образ сердитого партнера ассоциируется с идеей наказания и на бессознательном уровне обладает особой привлекательностью. Поиск «господина» становится для героини лейтмотивом ее существования: «Забыты целомудренные мечты о браке и семье. У ее любви нет завтра. Она это знает. Хованский не скрывает, что весной вернется в Петербург. Он ничего не обещает ей. Что до того?.. «Хоть час да мой!.. - говорит она себе. - А там - будь, что будет!...» Она нашла своего господина. Это ее судьба. От судьбы не уйдешь... Она счастлива...» [3. C.69]; «Она никогда не упрекает его. Никогда не спорит с ним. Гордая по натуре, она подчинилась ему с какой-то сладострастной готовностью» [3. С.71].
Секс в женских романах Вербицкой (как и вообще в женских романах) обязательно увязывается с запретом и наказанием. Однако героини нарушают запреты, и дело обставляется так, что они как будто и не виноваты в этом. Дедушка Надежды в ответ на ее клятвенные заверения не поддаваться на ухаживания говорит ей: «Ох, Надежда!.. Враг горами качает ... Не бери на себя много! Хитер наш брат...» [3. С. 15].
Героиня, как правило, предоставляет герою право инициировать интимные отношения, она только подчиняется его власти. Проявления бурного темперамента героини всегда оправдано первичным желанием героя. Страстность в ней обязательно сочетается с целомудренностью. Князь Хованский, например, говоря о Надежде Нероновой как об идеальной любовнице, описывает ее так: «Очаровательная любовница!.. - говорит о ней Хованский в кругу своих друзей. - Целомудренная, застенчивая. И в то же время страстная, как испанка... Как приятно развращать такую женщину!» [3. С.70]. Сексуальная власть героя над героиней всеобъемлюща. Она так велика, что Маня Ельцова, например, в ответ на непонимание своей подруги, как же может невинная девушка отдаться мужчине через час после знакомства, удивленно отвечает: «Я? Как я могла возмутиться? Значит, так надо... Он меня не спрашивал... Он взял меня, как свою собственность...» [4. С. 177].
Мазохизм воспринимается читательницей женского романа как вершина женственности, как идеальная женская роль. Соответственно герою приписываются садистские черты: в его облике постоянно подчеркивается суровость, он дик и необуздан, он любит героиню страстно, причиняя ей своими ласками боль: «Нелидов берет ее голову в обе руки и целует ее губы. Кусает их больно, так что кровь выступает на них. И Маня вскрикивает с мученьем.
- Ах, простите! Я теряю голову.
- Ничего... Это ничего! - кротко говорит она.
И гладит его по руке, А в глазах ее дрожат слезы» [4. С. 176]. Так создается атмосфера пылкой, но сдерживаемой чувственности.
Условия игры, жестко заданные каноном женского романа, предполагают, что чувства героини могут быть выказаны только так, чтобы и честь не была уронена. Кстати, этот психологический нюанс также из области женской фантазматической деятельности: даже в фантазиях факту «сдачи позиций» предшествуют смягчающие обстоятельства. Отсюда часто повторяющийся в женских романах прием - это мотив болезни или тяжких телесных повреждений героя. Рано или поздно, но он должен заболеть. Тогда проявления любви оправданы жалостью, нежностью и материнскими чувствами. Именно таким образом читательница удовлетворяет свое бессознательное и получает право не испытывать чувство вины.
«Хованский подходит к ней за кулисами. У него совсем больной вид. Он кашляет. И ей вспоминается злобная фраза, брошенная вчера Струйской... «Противная гримасница!.. Чего она ломается! Хочет князя в чахотку вогнать...». Струйская очень хочет, чтобы они «сошлись» наконец.
- Вы простудились? - спрашивает Надежда Васильевна, подходя к Хованскому. Она берет его руку. Такую сухую и горячую руку. Из ее расширенных глаз глядит на него вся ее страстная душа.
Он очень рад случаю порисоваться своей болезнью и небрежно отвечает хриплым, действительно больным голосом:
- Я давно кашляю... Ведь мне грозит чахотка. Но я жизнью не дорожу. Зачем она мне теперь, если вы меня не любите?!
Она кидает ему взгляд, полный отчаяния, и бежит в уборную переодеваться... Душа ее полна ужасом. Она чувствует, что пропала, что решилась ее судьба. Но не о своей гибели думает она. Сохранить его жизнь. Дать ему счастье, если в этом его спасение...» [3. С.68].
В этой сцене актриса Струйская, олицетворяет собой бессознательное Надежды Шубейкиной и читательницы: факт сдачи оправдывается чувством жалости и долга по отношению к больному человеку. Данный мотив имеет вариации: сценарий "мать - сын". В приведенном нами отрывке уже говорилось о материнских чувствах героини к герою. Этот же мотив мы встречаем в «Ключах счастья». «Деточка моя!» [4. С.211] - говорит Маня Ельцова о Нелидове.
Мир женских романов, и Вербицкой в том числе, кроме всего прочего, - это область гипертрофированной эмоциональности. Герои, населяющие ее, слишком бурно реагируют на все события. Этот мир кинематографичен, он прекрасно подходил для создания сценария и являлся настоящей находкой для немого кино. И подобный потенциал быстро был востребован. В 1916 году А. Вербицкая становится директриссой литературного отдела одной из московских кинофабрик и готовит к постановке сценарии по своим рассказам «Счастье» и «Элегия Эрнста» [см.: 101. С.8]. Еще раньше, в 1913 году, режиссеры В. Гардин и Я. Протазанов экранизируют «Ключи счастья», создавая «громкие боевики эпохи», а в 1917 году следует вторая экранизация романа (режиссер Б. Светлов по сценарию и при сорежиссуре самой А. Вербицкой). По поводу этих опытов Н.М. Зоркая язвительно заметит следующее: «Между экранизацией романа А. Вербицкой и самим романом существовало если не тождество, то, пожалуй, преимущество кинематографа: по крайней мере, не слышно авторского текста» [148. С.138].
Сценарий, тем не менее, и опирается на авторский текст с его захватывающими приключениями, героями-красавцами, пылкими страстями. Ведь даже отступления в тексте, призванные познакомить читательницу, например, с современной живописью, дворцами Италии и т.д., выстроены как почти готовые для съемки эпизоды. К примеру, в «Ключах счастья» разговор о французских художниках происходит в гостиной Штейнбаха, где помещены их работы. Герои переходят от картины к картине, от скульптуры к скульптуре и рассуждают об особенностях, достоинствах и недостатках увиденного [4. С. 273-276]. Помогает как сценаристу, так и читателю и повышенная действенность романов. А там, где «доминирует сюжет, внутренний мир произведения всегда в той или иной мере «незатрудненный». Сопротивление среды падает, время убыстряется, пространство расширяется. Метроном действия качается быстро и широко» [79. С.83].
Коэффициент сопротивления в женских романах весьма низок, поскольку сюжеты писательницы относятся к сфере эмоциональной жизни героинь и сконцентрированы вокруг заведомо успешного завоевания мужчин и профессиональных вершин: как уже говорилось, выступления героинь встречают неизменными овациями, а мужчины влюбляются в них с первого взгляда.
Мир А. Вербицкой всегда обозревается только с одной точки зрения, с точки зрения героини-автора. Это практически единый синтетический персонаж. Ни Маня Ельцова, ни Надежда Шубейкина не имеют таких жизненных взглядов и желаний, которые отрицались бы самой писательницей. Впрочем, идентификация двухстороняя: автор - героиня и автор - читательница. Дидактическая, просветительская деятельность Вербицкой становится благодаря этому особенно действенной. Вслед за автором и читательница начинает воспринимать, например, Маню Ельцову как свое лучшее "Я". Лучшее в смысле - более успешное. Отсутствие реальной, долгой, изматывающей борьбы за счастье (о ней тоже, конечно, сообщается, но как бы вскользь) делает привлекательной для женской аудитории «социально-достиженческую», мужскую, в принципе, сферу и перестраивает ее взгляды в сторону феминистских идеалов. Однако, разрушая привычные стереотипы, Вербицкая тут же строит новые - теперь уже по законам «маскулинности»: героиня отныне ориентирована на мужскую полигамность и социальный успех: «Станьте как мужчины, и вы будете счастливы!» [4. С.211],- призывает Вербицкая свою читательницу. Нужно «уметь любить без драм. Легко и радостно... Мужчины ... взяли ключи счастья. И давно и просто разрешили задачу, над которой мы, женщины, бьемся» [4. С.348].