Материал: Проблемы социальных и гуманитарных наук. Выпуск № 4 (17), 2018. Радугин А.А., Перевозчикова Л.С

Проблемы социальных и гуманитарных наук. Выпуск № 4 (17), 2018

свидетельства того, что отношение одного из виднейших теоретиков ПСР к террору было скорее положительным, нежели негативным. В этой связи обращает на себя внимание речь, произнесённая Черновым 30 ноября 1917 г. на 4-м съезде партии, когда отношение большевистского правительства к Учредительному собранию уже было явно выражено.

Выступая перед делегатами съезда, он заявил, что в случае угрозы Учредительному собранию «партия эсеров готова вспомнить старые методы борьбы» [3,С.76]. На том же самом 4-м съезде ПСР в ноябре-декабре 1917 г. делегатам цитировалось письмо находившегося тогда под арестом видного члена партии, а впоследствии главного подсудимого на процессе 1922 г. А.Р. Гоца. В нём есть строки, удивительно перекликающиеся с речью Чернова: «Если Учредительное собрание будет разогнано, партия социалистов-революционеров вернётся к старой испытанной тактике, вдохновляемой лозунгом: по делам вашим воздастся вам» [3,С.77]. Вновь слышен призыв к некоей «старой тактике» и вновь можно с большой долей вероятности утверждать, что под этим наименованием скрывается террор. Известно, что ещё в дореволюционное время Год под влиянием своего старшего брата Михаила стаи активным сторонником подобных методов. Попытка подсудимого М.Я. Гендельмана объяснить эти строки как призыв к вооружённому восстанию была опровергнута самим Гоцем, который в своей речи на процессе утверждал: «После неудачи движения 29 октября (1917 г. - И.С.) мы увидели, что в нашем распоряжении нет сил (курсив наш - И.С.) для немедленного свержения большевиков вооружённой рукой» [1,С.502]. Отверг Гоц также предположение о том, что 5 января 1918 г. Военная комиссия ПСР готовила вооружённое выступление (хотя впоследствии на процессе говорил и прямо противоположные вещи), что окончательно дезавуирует версию Гендельмана и говорит в пользу версии о терроре.

Таким образом, уже, по меньшей мере три члена ЦК (Чернов, Гоц и Иванов) высказывались в пользу террора. Это даёт повод более осторожно относиться к этому вопросу. Но наиболее ярко выражает настроение партийных верхов продолжение уже упомянутого эпизода с Черновым и Сумгиным, содержание которого изложил в своих показаниях К.С. Буревой; «Сумгин внёс в резолюцию поправку о безусловной недопустимости террора во время революции... Поправка Сумгина была отвергнута. Лично я голосовал за резолюцию Чернова и против поправки Сумгина. В то время я, как и большинство членов ЦК (курсив наш - И.С.), отнюдь не был принципиальным противником применения террора как метода борьбы» [3,С.420-421]. Из этого заявления видно, что террористические убеждения были не уделом нескольких одиночек, а идеологической установкой большого числа эсеров, причём находящихся по своему положению в руководящем звене партии. Хотя показания. Буревого ставятся, как уже говорилось выше, под, сомнение тем фактом, что он являлся соратником Семёнова по «Меньшинству ПСР», но имеются основания доверять его словам. В указанный период он занимал в партии достаточно высокие посты (на 4-м съезде был избран в ЦК), участвовал в принятии всех важных решений. Говорить о его неосведомлённости, как это было в случае с Семёновым, не приходится. Говорить об этом как некоем оговоре тоже невозможно. Ведь в своих показаниях Буревой не называет, в отличие от того же Семёнова, никаких имён, кроме Чернова и Сумгина, причём последний предстаёт как принципиальный противник террористической борьбы. Что же касается Чернова, то, как уже говорилось, его террористические настроения более лояльные к нему источники. Ко всему прочему, Буревой употребляет весьма осторожную формулировку о том, что члены ЦК «не были принципиальными противниками террора», но не говорит о них как о ярых его сторонниках. Их голосование против поправки Сумгина о безусловном запрете террора ещё не означало призыва к немедленной и активной террористической деятельности, хотя и говорило о многом. Поэтому Буревому можно доверять, а следовательно и признать наличие в ПСР лояльного отношения к террористической деятельности в указанный период. Установление

96

Проблемы социальных и гуманитарных наук. Выпуск № 4 (17), 2018

этого факта важно, но не снимает всех трудностей при рассмотрении данной темы. В истории ПСР было много примеров, когда слова расходились с делом и задуманные мероприятия не осуществлялись. Поэтому в отношении Боевого отряда и его связей с ЦК ПСР можно выдвинуть несколько версий. Первая и наиболее радикальная - отряд Семёнова никакого отношения к партии не имел и действовал по собственному почину, либо по заданию ВЧК, тайным агентом которого и являлся Семёнов. Этой версии в основном придерживались на следствии и суде обвиняемые первой группы. Е. Ратнер показала: «Григория Семёнова впервые встретила на 9-м Совете П.С.Р. 25.5.19. и никаких экспроприированных денег я от него не получала» [1,С.447]. М. А. Веденяпин, бывший в 1918 г. членом Московского бюро ЦК, утверждал: «О том, что Семёнов состоял в Боевом отряде, как и о самом существовании этого отряда, я не знал» [1,С.426.]. Член ЦК Донской, которого Семёнов выводит как куратора боевиков, сделан заявление: «Партия социалистовреволюционеров никакого отношения к террористическим актам против Советских вождей не имела, равно никакого отношения к этим актам не имела ни одна партийная С.Р. организация» [1,С.425.]. В отличие от них Н. Иванов, самый активный сторонник террора в ЦК, не отрицал, что ему известно о Боевом отряде и даже определил его цели «как совершение боевых актов: недопущение вывоза ценностей из Петрограда в Германию, содействие ведению военных операций в период фронта Учредительного собрания» [3,С. 433]. Однако в вопросе о создании этого отряда Иванов предложил весьма странную версию, что этот отряд «выделился как-то сам собою из военной организации ЦК ПСР» [3,С.433]. Данное заявление выглядит в высшей степени непонятно. Военная комиссия была органом, созданным ЦК ПСР и подконтрольным ему. С осени 1917 до весны 1918 г. на следствии и суде подсудимые первой группы объясняли это тем, что им якобы ничего не было известно о его существовании. В свете этого версия Иванова окончательно запутывает дело. Как могли члены ЦК не видеть как из Военной Комиссии «сам собою» выделяется какой-то отряд, да ещё с такими долями, которые явно ставят под удар всю партию? Наконец, есть в показаниях Иванова ещё один момент, который окончательно превращает их в нелепость. Говоря об отряде, возникшем «сам собою», он одновременно называет его отрядом ЦК и более того называет те цели, для которых он «выделился». Почему совершенно непонятный, «дикий» отряд именуется «отрядом ЦК» и кто ставил ему приведённые Ивановым задачи, если ЦК об отряде даже не знал? И почему Иванов, не являясь членом отряда, знает его цели и задачи и так точно их формулирует? Очевидно, что данная им версия не соответствует действительности.

И всё же показания Иванова нельзя совсем отбрасывать, поскольку они содержат в себе больше информации, чем, например, заявления Чернова о том, кем был в то время Семёнов в ПСР (об этом ниже). Нелепыми же они кажутся из-за некоторых, неточностей, допущенных Ивановым то ли из-за незнания предмета, то ли намеренно, чтобы поддержать линию защиты, выстроенную первой группой, поскольку его показания и так с ней сильно разнились. Прежде всего, время «выделения» отряда Семёнова из Военной Комиссии он определяет как весну 1918 г. Сходные показания дал член Бюро фракции ПСР в Учредительном собрании, свидетель на процессе Н.В. Святицкий: «Я знал о том, что при ЦК существует боевая группа, имевшая своей задачей вооружённую борьбу с Советской властью, устройство взрывов мостов, железнодорожных линий и пр. Моя осведомлённость по этому вопросу относится к весне и лету 1918 г.» [1,С.631]. Совпадения в показаниях Иванова и Святицкого бросаются в глаза. К тому же Святицкий совершенно чётко говорит о том, что боевая группа существовала «при ЦК». Известно ему о ней стало, как следует из его показаний, весной 1918 г., тогда же когда и Иванову. И именно об этом периоде Семёнов сообщает в своих воспоминаниях: «Я решил начать подготовительную работу к террористическим актам. Центральный Комитет санкционировал это решение ... Я приступил к организации Центрального Боевого Отряда» [4,С.26].

97

Проблемы социальных и гуманитарных наук. Выпуск № 4 (17), 2018

Совпадение времени создания отряда в показаниях людей со столь различными взглядами (Иванов, Святицкий и Семёнов) не может быть случайным. Но самым убедительным и курьёзным моментом служит то, что уже на следующий день после дачи вышеизложенных показаний Иванов заявил на допросе: «Моё предложение о вступлении моём в Боевую организацию было отклонено Ц.К. ... в виду необходимости использования меня на другой работе» [3,С.435]. Получается, что для вступления в самовольно выделившийся отряд необходима, санкция ЦК, что звучит полным опровержением всего говорившегося ранее и самим Ивановым, и членами первой группы. Выходит, что Центральному Комитету было прекрасно известно о существовании данного Отряда. Следовательно, версия, о том, что партия социалистов-революционеров и отряд, созданный Семёновым были никак не связаны между собой, несостоятельна.

Определённую путаницу в этот вопрос вносит сам Семенов, который в своих воспоминаниях отводит в деле создания отряда себе ведущую роль, а члены ЦК Гоц и Донской в его изображении ведут себя довольно пассивно, ограничиваясь только поддержкой его начинаний. На деле же Центральный Боевой отряд явился продолжением Боевого отдела, возникшего в структуре Военной комиссии ПСР, по показаниям Коноплёвой, в начале 1918 г. О работе этого отдела источники говорят достаточно скудно. Неясны его цели и задачи. Сама Коноплёва говорит о нём только то, что в него входил И. Кашин, в прошлом член Боевой дружины эсеров, и что отдел «развил интенсивную деятельность к весне, когда во главе его встал Семёнов» [1,С.153]. Сам Семёнов объясняет задачи этого отдела как курирование боевых дружин эсеровской партии, существовавших во всех значимых районах Петрограда. Но неясно, для ведения какой работы партия эсеров держала под ружьём такое значительное количество своих приверженцев. Сам Семёнов указывал, что считал эти дружины «авангардом выступления». Однако ни в защите Учредительного собрания, ни при разоружении Преображенского полка они себя никак не проявили и, как он сам указывает, в их работе проявлялась «слабость и неорганизованность». Выше уже указывалось, что ни на какое массовое выступление сил у партии в тот момент не имелось. Следует отметить также, что среди членов боевых дружин наиболее сильны были террористические настроения. Прибавив к этому террористические настроения многих членов ЦК и то, что оживление работы отдела приходится именно на тот момент, когда к руководству отделом приходит террористически настроенный Семёнов, можно сделать вывод, что основным мотивом сохранения боевых дружин являлась террористическая и экспроприаторская деятельность. На это также указывают временные совпадения в показаниях различных свидетелей и обвиняемых. Так свидетель Буревой и подсудимый Иванов указывали, что разговор о терроре был поднят на совещании ЦК в феврале 1918 г., на котором и была отвергнута поправка Сумгина о полном запрете террора. Семёнов приходит к руководству Боевым отделом в феврале-марте, после чего работа Боевого отдела активизируется. Однако уже практически в те же дни согласно показаниям Коноплёвой «прекратил своё существование» [1,С.153]. Однако Семёнов ничего об этом не говорит. Эта ситуация также кажется абсурдной. Для чего понадобилось распускать отдел, который начал интенсивно работать? И одновременно с этим событием возникает «Боевая группа при ЦК, о которой упоминают Иванов и Святицкий.

Есть основания утверждать, что на деле ситуация обстояла следующим образом. Боевой отдел был не упразднён весной 1918 г., а просто повысил свой статус, выйдя из подчинения Военной Комиссии и перейдя в прямое распоряжение ЦК. Этим и объясняется путаница в показаниях Иванова. Естественно при таких обстоятельствах невозможно говорить о каком-то самовольном выделении без ведома и одобрения ЦК. Отсутствие же прямых постановлений по этому поводу вернее всего отразил на процессе обвинитель Луначарский: «Эсеровский ЦК взял на вооружение лозунг: использовать, но не ангажироваться» [5,С.29]. Такое развитие событий опровергает утверждение Чернова о

98

Проблемы социальных и гуманитарных наук. Выпуск № 4 (17), 2018

якобы ничтожной роли Семёнова в ПСР, где он стал известен только как ренегат и провокатор. На процессе эту мысль повторил подсудимый первой группы М.Я. Гендельман, утверждавший о невозможности поручить террористическую работу Семёнову из-за его низкого авторитета у боевиков. Уже тот факт, что ему доверили такой важный участок работы как Боевой отдел, говорит, что Семёнов пользовался в партии известностью и доверием. До него эту должность занимали проверенные и уважаемые в эсеровской среде люди - сначала В.И. Паевский, а затем С.Е. Кононов. Однако не им, а именно Семёнову было доверено руководить отделом после повышения его статуса и перехода в непосредственное подчинение ЦК, что объясняется, по-видимому именно его значительными способностями администратора.

Данная должность была важна ещё и тем, что занимающий её являлся связующим звеном между ЦК и боевиками. Последние же слабо разбирались в программе ПСР, не знали многих партийных деятелей. Известен случай когда Усов, один из боевиков Семёнова, в октябре 1917 г. воевал в рядах Красной Гвардия против Керенского. На вопрос: «Как же вы могли после этого оставаться в партии?» Усов ответил вопросом: «А разве Керенский эсер?» [6,С.40]. Для того, чтобы держать их под контролем, ЦК ПСР мог доверить руководство ими только человеку известному и уважаемому как в верхах партии, так и среди рядовых боевиков. Отсюда всё, что писали о Семёнове Чернов и Маслов по всей видимости не соответствует истине.

Следовательно, односторонний подход к книге Семёнова только как к «клеветнической провокации» недопустим. Точно такой же нелепостью в свете вышесказанного выглядит посыл о том, что Боевой отряд есть от начала и до конца плод провокации, проведённой ВЧК против партии социалистов-революционеров. Если такая провокация и имела место, то необходимо признать, что в роли провокаторов выступал ряд членов ЦК ПСР, прежде всего те, что отвечали за выдачу санкций на вступление в отряд, наподобие той, в какой отказали Иванову, а также и сам Иванов. Однако ни одному члену ПСР не пришло в голову обвинить их в этом. Следует обратить внимание на тот принцип, по которому сформировал свой отряд Семёнов, В своих воспоминаниях он говорит; «Я намечал создание Центрального Летучего отряда из лучших дружинников. В качестве моих активных помощников работали Коноплёва Л, и Иванова Елена (сестра члена ЦК Иванова). В него вошли: Фёдоров, Сергеев, Усов, Зеленков, Коноплёва и Иванова» [4,С.27]. В указанное время Фёдоров и Сергеев являлись руководителями Невско-Заставской дружины, Усов - руководителем Колпннской. Таким образом, согласно данной версии, лучшие боевые подразделения ПСР также руководились чекистскими провокаторами (ведь они поддержали версию Семёнова), что выглядит неправдоподобно. В таких условиях партия эсеров давно бы прекратила своё существование. Сложнее обстоит дело с разработкой и осуществлением отдельных террористических актов. В связи с этим, существует другая версия тех событий. Согласно ей Центральный Боевой отряд был создан с ведома ЦК ПСР, однако совершённые им террористические акции и экспроприации явились самовольными действиями его руководителей, осуществлёнными без ведома и против воли Центрального Комитета. На процессе её озвучил обвиняемый Михаил Гендельман: «В 1918 году Семёнов решил на свой собственный страх и риск предпринять террористические действия, скрывая от второстепенных помощников, что на это нет не только разрешения, но есть и прямой запрет ЦК» [3,С.769]. Отличие этой версии в том, что в её пользу говорит ряд серьёзных обстоятельств. Главным здесь является вопрос о реальных задачах, которые ставило перед новой группой руководство ПСР. В показаниях Иванова и Святицкого, которые признавали её наличие, задачи эти определяются как сугубо диверсионные. Речь о террористических действиях нигде не ведётся. Тот же Иванов, показания которого следует признать наиболее правдивыми, утверждал: «Центральный комитет Ц.К. ПСР в целом и Петроградское бюро Ц.К. в своих резолюциях высказывались против применения террора по отношению к

99

Проблемы социальных и гуманитарных наук. Выпуск № 4 (17), 2018

Советской власти против применения террора по отношению к Советской власти весною и в начале лета 1918 г. За применение террора была лишь небольшая часть членов Центрального комитета» [3,С.433]. То же самое показал М.А. Веденяпин: «В Москве вопрос о терроре не рассматривался ни в ЦК ни в Московском Бюро (по крайней мере, мне лично об этом не было известно)» [1,С.426]. Показания же Коноплёвой и Семёнова о данных им отдельными членами эсеровского ЦК санкциях невозможно подтвердить, поскольку давались они всегда в устной форме на приватных встречах. Этот момент тем более сомнителен, что к весне 1922 г. оба они уже безусловно сотрудничали: с ГПУ и вполне могли «изобрести» эти эпизоды. В пользу этого говорит то, как путались подсудимые второй группы в своих показаниях на следствии и суде. Известно письмо Коноплёвой, направленное 26 февраля в ЦК РКП (б), где говорится: «Ознакомившись с докладом Г. Семёнова «Военная и боевая работа П.С.-Р. за 1917-1918 г.г.», считаю необходимым заявить, что им был допущен ряд фактических ошибок и искажений» [1,С.177]. Правда, ошибки, которые она приводит, касаются в основном подробностей и отдельных обстоятельств и не меняют сути дела. Так Семёнов утверждает в своих воспоминаниях, что Коноплёва в марте вела переговоры о покушении на Ленина с Черновым, она же говорит, что этого не было. Однако эти противоречия не единственные в показаниях боевиков. На них построил линию защиты первой группы обвиняемый Гендельман, адвокат по профессии. Вот пример таких противоречий. В ответ на заявление Семёнова, что в конце июля он трижды пытался получить от Года санкцию на террор и в конце концов получил её устно, Гендельман опроверг его версию, опираясь на факты: «Усов, Зубков, Фёдоров заявили, что о соглаcии на террор они знали лишь со слов Семёнова. Семёнов же показывает, что узнав о приезде Гоца и поговорив с ним на его даче в Удельной получил положительный ответ и согласие ЦК на террор. Коноплёва со своей стороны подтверждает согласие Гоца на террор и добавляет, что сперва она была у Гоца в Удельной, затем по просьбе Года послала к нему Семёнова. Это совершенно не согласуется с цифрами. Двадцать шестого июля Семёнов и Коноплёва оставались в Петрограде и провожали в Архангельск «лена ЦК Лихача. В Москву они могли выехать вечером двадцать седьмого и быть там к вечеру двадцать восьмого. Коноплёва могла узнать адрес Гоца лишь двадцать девятого, прислать к нему Семёнова лишь тридцатого, уже тридцать первого июля Гоц и Рабинович выехали в Казань» [3,С.771]. При этом сам Семёнов снова входит в противоречие с Коноплёвой, утверждая, что адрес Года ему сообщила не она, а член Московского бюро ЦК ПСР Евгений Тимофеев. Другим вопросом, который ставил в отношении Семёнова Гендельман, было то, почему, игнорируя членов Московского бюро Тимофеева и Е. Ратнер, Семёнов упорно обращался за санкцией именно к Гоцу, который уже «обманул» его в деле Володарского. На этот вопрос Семенов не дал чёткого ответа. Общее же впечатление от поведения его на процессе дал 25 июня 1922 г. член ВЦИК Д.Б. Рязанов, выступая на 9-й губернской конференции РКП (б): «Товарищи... знают, как часто садился в лужу Семёнов»

[1, С. 496].

Не лучше самого руководителя отряда выглядели на процессе его боевики. Один из них Усов пытался доказать, что получил подтверждение санкции Года от члена ЦК и нового руководителя Военной комиссии ПСР Д. Донского в начале августа в книжном магазине «Революционная мысль». Однако этот магазин, как выяснилось, был закрыт большевиками ещё в июле. После выявления Гендельманом этого факта Усов изменил свои показания и заявил, что встреча происходила в магазине «Дело народа». Но и этот магазин, как оказалось, был закрыт одновременно с первым. Другой соратник Семёнова, Иосиф Дашевский держался более уверенно, однако подорвал своими показаниями версию второй группы: «Ни Коноплёва, ни Семёнов Дашевскому о санкции на террор не говорили, и он уехал в Саратов в уверенности, что террор еще не разрешён ЦК, а Семёнов собирает дружину на всякий случай» [3,С.771].

100