Теорию языка и жанра М.М. Бахтина, а также исследования Ф. де Соссюра продолжила Ю. Кристева. В 1967 году в работе "Бахтин, слово, диалог и роман" на основе бахтинского диалогизма Ю. Кристева выявляет в письме интертекстовое начало, в результате которого субъект письма уступает место "амбивалентности" письма, предполагающей включённость истории в текст, а текста в историю (цит. по: Денисова 2003: 39). Следуя М.М. Бахтину в рассмотрении слова как места пересечения текстовых плоскостей, Ю. Кристева считает диалогизм принципом любого высказывания и среди прочего указывает, что: а) литературное высказывание должно рассматриваться как диалог различных видов письма - самого писателя, получателя и письма, образованного определённым культурным контекстом; б) сам акт возникновения интертекста является результатом чтения-письма ("всякое слово [текст]есть такое пересечение других слов [текстов], где можно прочесть по меньшей мере ещё одно слово [текст]"); в) поскольку интертекстовая структура "не наличествует, а вырабатывается по отношению к другой структуре", необходимо учитывать динамический аспект интертекста (Кристева (1967) 1995: 98).
Позднее Ю. Кристева отказывается от употребления термина "интертекстуальность" и предлагает термин "параграмма", определяя её как динамический признак, выделяющийся из символического функционирования языка, который не столько выражает, сколько создаёт смысл. Размышляя о внутренней связности параграмматической сетки, Ю. Кристева выделяет три типа семиотических практик, которыми располагает общество (систематическая и монологическая; трансформирующая, семиотическая) (Кристева 1969: 503-505).
Во французской исследовательской традиции, таким образом, "текст", состоящий из элементов других текстов и сам выступающий источником таких элементов для текстов, которые будут созданы после него, становится бесконечным в пространстве интертекстуальности, превращаясь в некую всеобъемлющую категорию, в то время как "интертекстуальность" понимается лингвистически (как многоязычие в духе М.М. Бахтина) или социологически (как один из социальных дискурсов).
Каноническую формулировку понятия "интертекст" дал, как считается, Р. Барт: "Каждый текст является интертекстом, другие тексты присутствуют в нём на разных уровнях в более или менее узнаваемых формах: тексты предшествующей культуры и тексты окружающей культуры. Каждый текст представляет собой новую ткань, сотканную из старых цитат" (Барт 1989: 88). Автор-творец М.М. Бахтина уступает место скриптору Р. Барта. Философия постмодернизма приходит к важнейшему теоретическому постулату о смерти автора - безличной продуктивности художественного текста. прецедентный феномен политическая публицистика
Естественно, что такое расширительное толкование интертекстуальности может быть философской основой для более конкретных и более пригодных для целей лингвистического анализа определений.
М.М. Бахтин подчёркивает: "высказывание наполнено диалогическими обертонами, без которых нельзя понять стиль высказывания. Ведь и самая мысль наша - и философская, и научная, и художественная - рождается и формируется в процессе взаимодействия и борьбы с чужими мыслями, и это не может не найти своего отражения и в формах словесного выражения нашей мысли. Предмет речи говорящего […] не впервые становится предметом речи в данном высказывании. Говорящий - не библейский Адам" (Бахтин 1979 (в): 273). Ю. Кристева восприняла идею диалога, ограничив его чисто сферой литературы и сведя её до диалога между текстами, то есть до интертекстуальности (цит. по: Ильин 1996 http) Говоря о философских предпосылках, в контексте которых становится ясным подлинный смысл этой операции Ю. Кристевой, следует кратко охарактеризовать позицию Ж. Деррида, мыслившего взаимоотношения между "означающим" и "означаемым" с позиций "децентрации" и на этом основании предпринявшего попытку лишить знак его референциальной функции.
Представление об онтологическом и аксиологическом центре, называемом по-разному в западноевропейской метафизике (Абсолют, Логос, Истина, Бог и т. д.), лежит в основании философского монизма, согласно которому всё многообразие мира должно выводиться из одного первопринципа. "Центр" любой структуры для Ж. Деррида - не объективное её свойство, а фикция, постулированная наблюдателем. Такая "центрированная структура", по мнению Ж. Деррида, останавливает Игру, и одна из задач постструктуралистской философии - освобождение от власти центра, Абсолюта, то есть децентрация (Деррида 2000: 408).
Согласно традиционной теории языка, реальность репрезентируется сознанию посредством языковых обозначений, и именно означаемое позволяет языку воспроизводить реальность объективно; означающее же - как вторичная, производная от смысла инстанция - из этого процесса исключается.
Уже в лингвоцентрической теории Лакана язык называет не вещь, а ее значение, знак. Значение же отсылает лишь к другому значению, а не вещи, знак - к другому знаку. В отличие от репрезентативной теории, где означаемое господствует над означающим, у Лакана означающее, сопрягаемое с символическим, господствует над означаемым, сопрягаемым с воображаемым.
Вслед за Лаканом Деррида отказывается от теории знака, предполагающей неразрывное единство означаемого (понятия) и означающего (акустического образа слова). Но в отличие от Лакана он стремится деиерархизировать отношения в бинарной оппозиции "означаемое-означающее", ни то, ни другое не наделяя привилегированным положением и тем самым лишая центрирующей роли (цит. по: Скоропанова 2001 http).
Таким образом, знак у Деррида соотносится не с вещью, которую замещает, и не с воображаемым, а с языком как системой априорно существующих различий. Как отмечает И.П. Ильин, "децентрирование" субъекта, уничтожение границ понятия текста и самого текста вместе с отрывом знака от его референта, осуществлённым Ж. Деррида, свело всю коммуникацию до свободной игры "означающих" и породило картину "универсума текстов", в котором отдельные безличные тексты до бесконечности ссылаются друг на друга и на всё сразу, поскольку они все вместе являются лишь частью всеобщего текста" (Ильин 1996 http). В "освобождении от власти Центра" Ж. Деррида можно проследить параллели с провозглашённой ещё Ф. Ницше "смертью богов". Таким образом, становится понятным феномен постмодернистской чувствительности как характерной для философии постмодернизма и постмодернистской культуры в целом парадигмальной установки на восприятие мира в качестве хаоса.
Представляется необходимым сделать оговорку, почему термины "постмодернизм" и "интертекстуальность" зачастую рассматривают как синонимы. Общепризнано, что проблематика "чужого слова" и "диалога" интересовала учёных задолго до Ю. Кристевой. Любое произведение, начиная с античной словесности, является результатом столкновения оригинальности и традиционности, возникающим в противоречивом стремлении к новому и к устоявшимся формам литературной и культурной памяти, которые воспринимаются и активизируются как норма. Пространные отсылки к "культурной памяти", а также ярко выраженные элементы игры и иронии не в меньшей степени свойственны эстетике модернизма, а пародирование укоренившихся художественных и философских убеждений составляет неотъемлемую часть творческой программы дадаизма и сюрреализма. Однако, по справедливому замечанию Г.В. Денисовой, постмодернизм - не фиксированное хронологическое явление, а скорее духовное состояние (Денисова 2003: 25). Как полагает У. Эко, у любой эпохи, когда она подходит к порогу кризиса, имеются свои постмодернистские черты. Поэтому "<…> постмодернизм - термин годный a tout faire. У меня такое чувство, что в наше время все употребляющие его прибегают к нему всякий раз, когда хотят что-то похвалить. К тому же его настойчиво продвигают в глубь веков. Сперва он применялся только к писателям и художникам последнего двадцатилетия, потом мало-помалу распространялся и на начало века; затем ещё дальше; остановок не предвидится, и скоро категория постмодернизма захватит Гомера" (цит. по: Денисова 2003: 26).
Несколько иной подход к вопросам интертекстуальности представлен в работах Ж. Женетта. История литературы видится исследователю как результат отношений между отдельными произведениями и жанровыми системами. Ж. Женетту принадлежит авторство классификации взаимодействия текстов, в которой выделяются: 1) интертекстуальность как соприсутствие в одном тексте двух или более текстов (цитата, аллюзия, плагиат и т. д.); 2) паратекстуальность как отношение текста к своему заглавию, эпиграфу, предисловию, послесловию и т. д.; 3) метатекстуальность как комментирующая и часто критическая ссылка на предтекст; 4) гипертекстуальность, объединяющая все формы, когда последующий текст ("гипертекст") ориентируется на предшествующий текст ("гипотекст") и без последнего не может быть понят; 5) архитекстуальность как жанровая связь текстов. Как становится видно из приведённой классификации, теория интертекстуальности Ж. Женетта фокусирует внимание на связях между текстами, отодвигая на задний план изучение культурных кодов, а также взаимоотношения между отдельными авторитетными фигурами (цит. по: Денисова 2003: 46-47).
Теория интертекстуальности, представленная М. Риффатерром, ориентируется исключительно на читателя с основным вниманием к определению процесса прочтения, понимаемого как интерпретации литературного текста через расшифровку "скрытых слов" (гипограмм), ведущих к "смыслу". Гипограмма, по Риффатерру, представляет собой продукт литературной практики, и её сущность состоит в выявлении отношения знака к ранее существовавшему выражению или комплексу. Гипограммы не находятся в самом тексте. Для установления интертекстуальных связей и дешифровки гипограмм учёный вводит "принцип третьего текста ("интерпретанты"), знание которого необходимо для интерпретации интертекста в тексте. Риффатерр, таким образом, связывает литературный текст с текстовыми пресуппозициями как одним из аспектов целостности текста (Riffaterre 1978: 22-26).
И.П. Смирнов рассматривает интертекстуальность как способность текста полностью или частично формировать свой смысл посредством ссылки на другие тексты (Смирнов 1985: 11) Л. Дэлленбах и П. Ван ден Хевель называют интертекстуальностью взаимодействие внутритекстовых дискурсов: дискурса повествователя с дискурсом персонажей, одного персонажа с другим и. т. д. Н.А. Кузьмина во всём разнообразии подходов к толкованию интертекстуальности видит инвариантные признаки: интертекстуальность - это маркированная определёнными языковыми сигналами "перекличка" текстов, их диалог (Кузьмина 2004: 19-20). Суммируя определения, которые можно дать феномену интертекстуальности с позиций теории референции (как двойную референтную отнесённость текста к действительности и к другому тексту), теории информации (как способность текста накапливать информацию не только за счёт непосредственного опыта, но и опосредованно, извлекая её из других текстов) в культурологическом смысле (как явление, соотносимое с понятием культурной традиции - семиотической памяти культуры) и т. д., Н.А. Кузьмина определяет интертекстуальность также как глубину текста, обнаруживающуюся а процессе его взаимодействия с субъектом (Кузьмина 2004: 25-26). Е.В. Михайлова предлагает классификацию типов межтекстовых связей, основывающуюся на выделении горизонтальной интертекстуальности (взаимоотношения между текстами в пределах сверхтекста) и вертикальной (между рассматриваемым текстом и знаковой системой, с использованием которой он создан). Феномен интертекстуальности на базе дифференциации горизонтального и вертикального контекстов изучается в работах О.С. Ахмановой, И.В. Гюббенет, М.А. Соловьёвой, и др. Текстовый и социальный контексты рассматривают также зарубежные лингвисты (Chandler 1994, Fairclough 1989, Liptak 2003). И.В. Арнольд понимает интертекстуальность как включение в текст либо целых других текстов с иным субъектом речи, либо их фрагментов в виде маркированных или немаркированных, преобразованных или неизменных цитат, аллюзий и реминисценций (Арнольд 1999: 346).
Итак, теория интертекстуальности возникает в рамках философско-литературных взглядов постструктурализма и получает развитие преимущественно в ходе исследования интертекстуальных связей в художественной литературе. Однако данная направленность теории со временем получает более широкое переосмысление в работах отечественных и зарубежных лингвистов. С учётом постулата о том, что вся культура, действительность и сам человек могут быть прочитаны как текст, интертекстуальные исследования распространяются на невербальные феномены - массовую культуру, изобразительное искусство, музыку и т. д. Значение термина "интертекстуальность", как видно, может быть разным в зависимости от теоретических предпосылок, которыми руководствуются учёные, однако, в общем, формальном плане с учётом наличествующих во всех трактовках инвариантных признаков интертекстуальность можно определить как включение в текст других текстов, либо их фрагментов.
Говоря о восприятии культуры и действительности как текста нельзя не остановиться на учении Ю.М. Лотмана, который сумел соединить идеи структуралистов с гумбольдтовско-потебнианско-бахтинской традицией. Хотя учёный не пользуется терминами "интертекст" и "интертекстуальность", в следующих выдвинутых им положениях нетрудно проследить параллели с проблематикой интертекстуальности и "всеобщей текстуализации":
- литература, искусство, культура рассматриваются как семиотические системы, созданные человечеством, язык является лишь одним из семиотических объектов (хотя и наиболее важным);
- семиосферой определяется синхронное семиотическое пространство, заполняющее границы культуры и являющееся условием работы отдельных семиотических структур и, одновременно, их порождением
- информация хранится в текстах и передаётся через них. Тексты выполняют функции передачи сообщения, генерации новых смыслов и конденсации культурной памяти;
- текст не является застывшей и неизменной величиной, но обладает внутренней не-до-конца-определённостью, которая под влиянием контактов с другими текстами создаёт смысловой потенциал для его интерпретации (Лотман 1996: 2-25).
Ещё одно направление в изучении феномена интертекстуальности, которое мы считаем небезынтересным охарактеризовать, предполагает сопоставление интертекстуальности с психоанализом.
В работах Х. Блума основное внимание уделяется исследованию связей между отдельными авторами и литературной традицией. На материале англоязычной поэзии учёный рассматривает любое стихотворение как авторский акт чтения, перенося интертекстуальность из сферы компетенции читателя в область читателя-автора. При этом творческий процесс видится как борьба против предшественника, в ходе которой поэт всячески стремится стереть следы его влияния. Каждый писатель в своём творчестве неизбежно вступает в конфликт с "сильными" представителями литературы, составляющими канон. Х. Блум видит связь такого литературного поведения со схемой Эдипова комплекса: литературный повествователь выступает в роли сына, публика - в роли матери, а предшественник в роли отца, которого новый автор убивает своим молчанием, но в том же время оказывается не в состоянии от него избавиться (Блум (1973) 1998: 31-161).