Среди всех параллелей между театром и политической коммуникацией особую значимость для Е.И. Шейгал имеет сюжетно-ролевая структура политического дискурса. Политические сюжеты (выборы, визиты, переговоры, скандал и др.) составляют базу политического нарратива (совокупность дискурсных образований (текстов) разных жанров, сконцентрированных вокруг определённого политического события). Общая ролевая структура коммуникативного акта (адресант - адресат) проецируется на архетипную семиотическую оппозицию "свой - чужой" и конкретизируется в вариантах: "друг (союзник, сторонник) - враг (оппонент, вредитель, предатель)".
В целом ряде политических событий существенным является элемент постановки - существует сценарий и заранее написанные тексты, распределяются роли, проводятся репетиции). Стопроцентно инсценированным является жанр политической рекламы, а также ритуальные события, носящие характер массового зрелища (инаугурация). Помимо ритуальных событий существуют так называемые псевдособытия, специально запланированные с целью их немедленного показа или передачи информации о них (интервью, пресс-конференция, телевизионная беседа, телевизионная дискуссия, теледебаты и др.). Драматургия таких событий в значительной степени задаётся средствами массовой информации, хотя их содержательная часть в значительной степени является спонтанной (Шейгал 2000 http).
Политический театр принадлежит миру культуры. Между миром природы и миром культуры, миром вещей и миром знаков, в которые погружён человек, существуют сложные отношения. Наравне с языком в культуре можно выделить особый мир графических и живописных знаков, воспринимаемых с помощью зрения, мир звуковых форм культуры, мир запахов, мир вкусовых и тактильных образов. Породив "общество спектакля", XX век показал немыслимые ранее возможности зрительных образов как средства власти. Как правило, они употребляются в совокупности с текстом и числами, что даёт многократный кооперативный эффект. Он связан с тем, что соединяются два разных типа восприятия, которые входят в резонанс и взаимно "раскачивают" друг друга - восприятие семантическое и эстетическое. Самые эффективные средства информации всегда используют контрапункт смысла и эстетики, одновременно захватывая мысль и художественное чувство ("семантика убеждает, эстетика обольщает"). Например, восприятие слова в его магической функции во многом зависит от того, каким голосом оно произнесено (Григорьева 2001 http).
Театральность политического дискурса связана с тем, что одна из сторон коммуникации - народ - выполняет в ней преимущественно роль не прямого адресата, а адресата-наблюдателя, который воспринимает политические события как некое разыгрываемое для него действо, осознание чего субъектом самым непосредственным образом влияет на выбор стратегии и речевого поведения (Шейгал 2000 http). Наличие определённой зрительской аудитории, таким образом - важнейшая общая черта театра и политического шоу (Григорьева 2001 http). Р. Шехнер действия одного человека или группы перед другим человеком или группой понимает как перформанс. Центральной характеристикой здесь становится третье лицо, наблюдатель, зритель, наличие которого кардинальным образом меняет всю процедуру (Почепцов 1999 http).
Для Г.Г. Почепцова перформансная коммуникация, ритуалы являются важной составляющей жизни любого общества: одновременно со значениями, уже утраченными в веках, они несут в себе чёткие коммуникативные указания. Важность перформансов в политике подчёркивает, например, ритуал инаугурации - президент вступает в должность только после этого перформанса.
А. Борекка напрямую связывает политику и драматургию, подчёркивая возросшую роль масс-медиа в этом процессе. Исследовательница перечисляет целый ряд политических событий, обладающих перформансным характером: Вьетнам, как первая телевизионная война, национальные "драмы" типа Уотергейта и Иран-Контрас, двойное президентство бывшего актёра, война в Персидском заливе, где CNN стало полноправным участником. П. Фелан говорит о роли президента, опираясь на актёрские термины: "Действующее президентство требует от кандидата передачи характеристик, которые должны ассоциироваться с белым гетеросексуальным мужским лидерством - тип невозмутимого решения, спокойный и "тёплый" стиль говорения, чувство контроля (Шейгал 2000 http). Процесс театрализации политики сегодня становится повседневной политической практикой: формируется особое политическое пространство со своей системой "политических звезд" и их "поклонников". Политика, смыкаясь с театром, порождает свои политические перформансы, так как массовое действо строится по однотипным законам. Поэтому близость политики и театра, реализуемая в их борьбе за зрителя, неизбежно будет возрастать в будущем. Осмысление и исследование этого феномена - актуальная теоретическая и практическая задача.
1.2 Интертекстуальность как свойство современной политической коммуникации
Интертекстуальность является важной характеристикой текстов современного политического дискурса. Политические публикации нашей эпохи часто строятся и воспринимаются как диалог с другими текстами: автор развивает и детализирует высказанные ранее идеи, полемизирует с ними, даёт свою интерпретацию фактов, подчёркивает собственную позицию на фоне обширного дискурса. Такой текст оказывается насыщенным множеством скрытых и откровенных цитат, исторических ссылок, реминисценций, аллюзий, прецедентных метафор; его полное восприятие возможно только в дискурсе, с использованием множества фоновых знаний из различных областей культуры (Чудинов 2003: 27).
В последнее время внимание исследователей все чаще привлекают и проблемы интертекстуальности в политической коммуникации. Характерное для последних десятилетий преобразование политического языка в значительной степени связано и с обновлением корпуса прецедентных феноменов, с усилением роли интертекстуальности в организации политической коммуникации.
1.2.1 Интертекстуальность: история вопроса и философские предпосылки возникновения
Понятие "интертекстуальность" с момента появления соответствующего термина и до настоящего времени является предметом обсуждений, причём спектр дискуссионных вопросов весьма широк. Нередко оспаривается новизна явления интертекстуальности и содержание самого термина. У разных лингвистов интертекстуальность понимается то как соотнесённость всех вербальных текстов между собой (Бройх, Пфистер, Куллер), то как взаимодействие вербальных текстов с текстами других семиотических систем (Адельсбах, Уилперт), то как отнесённость текста к определённому жанру (Левандовски, Вольфцеттель), то как видимое присутствие одного текста в другом в форме цитат, аллюзий, реминисценций (И.В. Арнольд, Ж.Е. Фомичева) и т. д.). Существенно различаются взгляды в отношении того, в каких сферах коммуникации реализуется интертекстуальность. Её считают как свойством исключительно художественных текстов, так и свойством текстов научной (В.Е. Чернявская, Е. Гончарова) и массовой коммуникации (Бургер, Пюшель) (Костыгина 2003: 13-14). Столь пристальное внимание уделяется проблеме интертекстуальности, поскольку сам термин "интертекстуальность" сегодня употребляется не только как литературоведческая категория, но и как понятие, определяющее то миро- и самоощущение человека, которое получило название "постмодернистской чувствительности".
Теория интертекстуальности, как принято считать, вышла из трёх основных источников. Кроме полифонического литературоведения ставшего почти культовой фигурой для философии и филологии XX века М.М. Бахтина учёные называют учение о пародии Ю. Тынянова, теорию анаграмм Ф. де Соссюра. Данный перечень, указывает Н.А. Кузьмина, представляется в принципе верным, но далеко не полным (Кузьмина 2004: 8). Среди учёных, оказавших наиболее заметное влияние на становление и развитие теории интертекстуальности, следует назвать также Л.С. Выготского, А.Н. Веселовского, А.А. Потебню, Ж. Деррида, Р. Барта, Ж. Лакана, Ю. Кристеву, Ю.М. Лотмана, Ж. Женетта, М. Риффатерра, а также И.П. Смирнова, А. Жолковского, У. Бройха, М. Пфистера, Х. Блума, Б.М. Гаспарова, М. Ямпольского.
Важным вкладом в развитие теории интертекстуальности стало учение о пародии Ю.Н. Тынянова, который видел в ней принцип обновления художественных систем, основанный на трансформации предшествующих текстов. Ю.Н. Тынянов понимал под "пародичностью" применение пародических форм в непародийной функции и сделал фундаментальный для теории интертекстуальности вывод: пародийность и пародичность не мыслятся вне системы литературы, а происходящее при пародии варьирование "своих" и "чужих" слов есть важное эволюционное явление. Поскольку пародия не мыслима вне системы, то она вряд ли возможна по отношению к несовременным явлениям, а, следовательно, история пародии непосредственным образом связана с эволюцией литературы. В пародии происходит десемантизация знаковой формы, которая становится содержанием нового произведения (Тынянов 1977: 210, 290-293).
Определённый вклад в её развитие вложили исследования Л.С. Выготского, который в "Психологии искусства" отмечал, что "писатель <…> отнюдь не является индивидуальным творцом своего произведения. Пушкин отнюдь не единоличный автор своей поэмы. Он <…> не изобрёл сам способа писать стихами, рифмовать, строить сюжет определённым образом, но <…> оказался только распорядителем огромного наследства литературной традиции, в громадной степени зависимым от развития языка, стихотворной техники, традиционных сюжетов, тем, образов, приёмов, композиции и т. д." (Выготский 1986: 28).
Другим важным источником теории интертекстуальности стали исследования анаграмм Ф. де Соссюра. В древней индоевропейской лингвистической традиции Ф. де Соссюр обнаружил особый принцип составления стихов по методу анаграмм, то есть в зависимости от фонологического состава ключевого слова. Древнейшие сакральные индийские тексты - Ригведы - зашифровывали в своих словосочетаниях ключевые слова, чаще всего не называемые имена богов. Другие слова текста подбирались таким образом, чтобы в них с определённой закономерностью повторялись звуки ключевого слова (Соссюр 1977: 643).
Несмотря на то, что швейцарский учёный так и не смог решить вопрос о возможной случайности анаграмматических структур в упомянутых текстах, открытое Ф. де Соссюром явление, подчёркивает Г.В. Денисова, позволило получить наглядную модель того, как элементы одного текста, включённые в другой, могут изменять значение последнего (Денисова 2003: 38). М.Б. Ямпольский указывает: "Порядок элементов организует в анаграммах не столько линеарность, сколько некую вертикаль, выход на иной текст, интертекстуальность" (Ямпольский 1993: 38).
Развивая тезис В. Гумбольдта о том, что язык не "дело", а "деятельность", "вечно повторяющееся усилие духа сделать членораздельный звук выражением мысли", А.А. Потебня прослеживает, как человек познаёт мир с помощью языка (Потебня 1976: 393). Поэзия, по Потебне, есть определённый способ мышления, духовная деятельность, цель которой - "преобразование мысли посредством конкретного образа": создавая образ, художник не воплощает готовую идею, а наоборот, идея "рождается" в образе и не может быть извлечена из него и сформулирована иными средствами (Потебня 1976: 333). Поэтический образ - "постоянно сказуемое с переменным подлежащим" (там же: 484).
Хотя термин "интертекстуальность" появился во французском постструктурализме, он генетически связан с русской лингвистической традицией. Известно, что Ю. Кристева сформулировала свою концепцию интертекстуальности на основе переосмысления работы М.М. Бахтина "Проблема содержания, материала и формы в словесном художественном творчестве" и его концепции "полифонического романа", "чужого слова" и диалогического принципа.
Итог указанной работы М.М. Бахтина можно кратко сформулировать следующим образом. Автор художественного произведения имеет дело не с действительностью вообще, но с уже оценённой и оформленной действительностью, причём в акте творчества "преднаходимым" является не только содержание, но и форма. Превращение отдельного художественного произведения в "предзнание", его "размыкание" есть условие его вхождения в историю и культуру (Бахтин 1979: 383).
Позднее М.М. Бахтин создаёт теорию полифоничности, в свете которой рассматривает понятие "чужого слова". Нет, и не может быть изолированного высказывания, утверждает М.М. Бахтин. Ни одно высказывание не может быть ни первым, ни последним. Оно только звено в цепи и вне этой цепи не может быть изучено. Каждое слово пахнет контекстом и контекстами, в которых оно жило (Бахтин 1979: 340). В то же время о соотношении в высказывании "данного" и "нового", коллективного и индивидуально М.М. Бахтин говорит: ни одно высказывание в речевом общении не может повториться, это всегда новое высказывание (хотя бы и цитата) (Бахтин 1979: 286). В таком высказывании изменены прагматические ориентиры субъекта, места и времени. За каждым текстом, говорит М.М. Бахтин, стоит система языка. В тексте ей соответствует всё повторённое и воспроизведённое, и повторимое и воспроизводимое. Но одновременно каждый Текст (как высказывание) является чем-то индивидуальным, единственным и неповторимым, и в этом весь смысл его. (Бахтин 1979: 283). Однако, в отличие от западных теоретиков постструктурализма важнейшей категорией эстетики М.М. Бахтина остаётся Автор.
Уже в ранних работах Автор-творец определяется как "конститутивный момент художественной формы", а форма мыслится как "выражение активного, ценностного отношения автора-творца и воспринимающего (со-творящего форму) к содержанию" (Бахтин 1975: 58-59). Автор непременно стоит за любым диалогическим высказыванием, в котором он выражает себя, он никогда не может отдать всего себя и всё своё речевое произведение на полную и окончательную волю адресатам и всегда предполагает какую-то высшую инстанцию ответного понимания.
Именно в своём отношении к Автору взгляды М.М. Бахтина принципиально расходятся со взглядами теоретиков западного постструктурализма и постмодернизма (Ж. Деррида, Р. Барт, Ж. Лакан, Ю. Кристева). Конкретное содержание понятий интертекста и интертекстуальности существенно варьирует в зависимости от теоретических и философско-методологических предпосылок, которыми руководствуется каждый учёный, однако, объединяет всех полемическая направленность против выдвинутого структурализмом принципа конструктивного единства и упорядоченности как конечного идеального состояния, к которому моделирующая мысль стремится сквозь хаос эмпирического бытия, указывает Б.М. Гаспаров (Гаспаров 1996 http). Принцип децентрации Ж. Деррида и мысль о том, что история, культура, общество и сам человек могут быть поняты как Текст, сводят весь процесс коммуникации к бесконечным проекциям и ссылкам одного текста на другой и на все сразу, поскольку все вместе они являются частью всеобщего Текста.