Славоя Жижека смущает не совсем это, но скорее - политико-культурный посыл текста, его главный тезис: «источником тоталитаризма является догматическое отношение к официозному слову: недостаток смеха, иронической отстраненности; безоглядное доверие к добру само по себе может стать величайшим злом, действительное зло связано с фанатическим догматизмом, особенно с догматизмом, проявляемым во имя высшего добра» Жижек С. Возвышенный объект идеологии. М.: Художественный журнал, 1999. С. 34.. Для Жижека в этом и заключается ужасающий эффект столь популярного (постмодернистского) романа: «в современных обществах, будь то демократических или тоталитарных, такая циническая дистанция, смех, ирония выступают, так сказать, частью принятых правил игры. Господствующая идеология не предполагает серьезного или буквального отношения к себе» Жижек С. Возвышенный объект идеологии. М.: Художественный журнал, 1999. С. 35.. Иными словами, Жижек еще в 1989 году, когда вышла его работа «Возвышенный объект идеологии» обратил внимание на то, что ирония приводит к цинизму, а он в свою очередь устраняет любые возможности какого-либо позитивного и содержательного действия.
В этом смысле упорное марксистское нежелание Джеймисона учитывать иронию как ключевой признак постмодернизма приобретает смысл и делает философа поистине пророческим автором, интуитивно чувствующим проблематичный характер иронической «структуры чувства». Вместе с тем, Джеймисон видит в литературе постмодерна важную черту, которая роднит его с другими теоретиками постмодерна - это тема заговоров в художественных произведениях. Как пишет философ: «Этот процесс фигурации в настоящее время более всего заметен в обширной области современной развлекательной литературы, которую хотелось бы окрестить “паранойей высоких технологий”, в которой цепи и сети некоей, предположительно глобальной, компьютерной системы в повествовании мобилизуются лабиринтом заговоров автономных, но намертво связанных и конкурирующих друг с другом информационных агентств, достигая сложности, которая зачастую превосходит интеллектуальные способности обычного читателя. Однако теория заговора (и ее аляповатые нарративные проявления) должна рассматриваться в качестве ущербной попытки продумать - посредством фигурации передовой технологии - невозможную тотальность современной мировой системы» Джеймисон Ф. Постмодернизм, или Культурная логика позднего капитализма. М.: Издательство Института Гайдара, 2019. С. 144..
Дело в том, что теория заговора - наиболее популярный троп для многих произведений литературы, включая Умберто Эко. «Заговор» в «Имени розы» определенно имеет иронический оттенок, равно как и у многих других писателей-ироников типа Томаса Пинчона и Дона Делилло. Такие иронические заговоры, отражающие всеобщее и очень странное чувство паранойи, можно встретить, например, в «Радуге тяготения» Пинчона и «Весах» и «Подземном мире» Деллило. Впрочем, это касается очень многих авторов, работающих в рамках экспериментальной литературы. Что касается «Весов», посвященных «теории заговора» убийства Кеннеди, так это событие американской истории, отраженное в литературе, вообще считается «первичной сценой постмодернизма» Найт П. Культура заговора. М.: Ультракультура 2.0, 2010. С. 203.. В свою очередь «Радугу тяготения» часто называют образцом литературы постмодерна потому, что она буквально пропитана ссылками и рефлексией на темы популярной культуры, которая в свою очередь считается легковесной, веселой и, в конечном счете, ироничной - каковым и является сам роман, написанный, что важно, еще в 1973 году Пинчон Т. Радуга тяготения. М.: Эксмо, 2012..
В итоге популярная культура, отражающая иронию, проникла в художественную литературу, а позднее они стали само сообщающимися сосудами. Например, Томас Пинчон - о личности которого до сих пор ничего не известно - появляется в мультсериале «Симпсоны», которые сами долгое время воспринимались как образец постмодернистской культуры и, конечно, проповедовали иронию. По мнению некоторых исследователей, даже «гипериронию» Мэтисон К. «Симпсоны», гиперирония и смысл жизни // «Симпсоны» как философия: эссе. Екатеринбург: У-Фактория, 2005.. Культуролог Тимоти Бьюз пишет, что цинизм в современной политике и культуре возник в 1990-е годы под знаком «постмодернистской иронии», помолвленной в 1980-е годы с популярной культурой Бьюз Т. Цинизм и постмодернизм. М.: ИД «КДУ», 2016. С. 50..
Мы бы не делали такого акцента на популярной культуре, если бы не одно «но» - в 1993 году Дэвид Фостер Уоллес обрушился на иронию популярной культуры в виде телевидения и провозгласил в качестве противоядия возможности экспериментальной литературы. Это эссе, однако, мы рассмотрим в третьей главе нашего исследования. Вместе с тем, здесь необходимо заметить, что тот же Бьюз считает восхождение иронии благодаря работе постструктурализма - то, с чем, как мы увидим, сражался Дэвид Фостер Уоллес. Бьюз пишет так: «С тех пор как, например, “деконструкция субъекта” ясна как операция, выполненная авангардом постмодернистов или постмодернистских теоретиков, остается возможность думать так, чтобы способствовать уходу рационального от “истины”; именно после этого катастрофического “события” стали возможны только цинизм и ирония» Там же, С. 53..
В статье «Четыре лика постиронии» литературовед и специалист в творчестве Дэвида Фостера Уоллеса, Ли Константину, которое мы будем подробно анализировать в последующих главах, пишет, что вот уже как три десятилетия ирония является неотъемлемой частью нашей жизни. Константину считает, что в нынешнем десятилетии ситуация меняется. Несмотря на положение вещей, описанных Константину, многие авторы в разных контекстах высказывали мнение о том, что от иронии необходимо избавиться, если этого еще не произошло.
Однако, как было показано, это не было уникальным высказыванием, и уже с самого конца 1980-х многие теоретики культуры (например, Жижек) пытались избавиться от иронии (и вместе с тем, (ироничного) постмодернизма) или хотя бы провозгласить о ее опасностях. Литературовед Брайан Макхейл в 2015 году отметил, что, кажется, мы все же вышли за рамки постмодерна и перешли к новому этапу в развитии культуры и литературы. Макхейл затрудняется охарактеризовать его точно, но полагает, что это можно было бы назвать «постпостмодернизмом», в котором усиливаются тенденции постмодернистской литературы. В таком случае «Космополис» Дона Делилло (2003), преимущественно постмодернистского писателя, можно считать мутацией «Автокатастрофы» Джеймса Балларда (1973), а «Облачный атлас» Дэвида Митчелла (2004) - усилением «Если однажды зимней ночью путник» (1979) Итало Кальвино и т.д. - как мы помним, образцов постмодернистского чтива McHale B. 2015. The Cambridge Introduction to Postmodernism. Cambridge: Cambridge University Press. Р. 177-178.. Тем не менее эти новые книги, включая авторов, отошедших от постмодерна, можно считать иллюстрацией постиронии.
Тем самым, как можно увидеть, для того чтобы преодолеть ироническую «структуру чувства», потребовалось как минимум двадцать лет, пока ученые не признали новый регистр существования культуры. Одним среди тех, кто оказал иронии внушительное сопротивление, оказался Дэвид Фостер Уоллес. Каким образом осуществлялся этот переход от иронии к постиронии, мы рассмотрим в следующей главе.
2. Переход к постиронии как доминирующей «структура чувства» в современной культуре и литературе XXI века
По версии Оксфордского словаря английского языка, впервые использовать слово «постироничный» стали в 1970-х годах. Упоминания скорее можно считать единичными. Систематически же термин «постирония» начал проникать в западный академический и медийный дискурсы лишь в конце 1990-х годов и начале нулевых XXI века. Словарь предлагает пять схожих значений этого слова, смысл которых заключается в том, что постироничные высказывания появляются в качестве ответа на ироничные. В постироничных высказываниях говорящий подразумевает нечто искреннее и серьезное, но при этом может использовать юмор или «игру».
Понятие постиронии литературоведы часто связывают с фигурой Дэвида Фостера Уоллеса. При этом следует отметить, что сам писатель это слово никогда не использовал. Этот термин связывают именно с Уоллесом потому, что сам писатель критиковал постмодернистскую иронию. Помимо прочего, Дэвид Фостер Уоллес изучал побочные эффекты иронии в своем эссе «Предположительно забавные вещи, которые я больше никогда не буду делать» («A supposedly fun thing I'll never do again») Wallace D.F. E Unibus Pluram: Television and U.S. Fiction // Wallace D.F. A Supposedly Fun Thing I'll Never Do Again: Essays and Arguments. New York: Back Bay Books, 1998. P. 81.. Он соглашается со словами Джедедайи Перди о том, что ирония - это «знак великого отчаяния» Purdy J. For Common Things: Irony, Trust, and Commitment in America Today. New York: Knopf, 1999. P. 214.. Уоллес видит иронию и в повседневной среде, когда разбирает рекламу автомобилей Isuzu и телесериалов, таких, как «Женаты и с детьми». Исследователи могут придерживаться разных концепций (реновализма, метамодернизма, грязного реализма и т.д.), но всех их объединяет то, что они упоминали Дэвида Фостера, говоря о нем как о человеке, который оказал существенный вклад в преодолении иронии как «структуры чувства».
В какой-то момент ирония перестала казаться рабочей схемой для писателей-экспериментаторов. Авторы играли со стилем, иронизировали, использовали цинизм, считая, что кроме иронии нет ничего,. Стало ясно, что это тупик, так как в этом потоке сарказма исчезла возможностьдля серьезного высказывания. Ироникам было интересно экспериментировать с текстом, а не производить новые смыслы в своих работах. Все это привело к усталости от этого доминирующий установке в литературе. Дэвид Фостер Уоллес стал одним из первых авторов, который провозгласил отход от иронии.
В своей статье «Четыре лика постиронии» Константину Л. Четыре лика постиронии // Метамодернизм: историчность, аффект и глубина после постмодернизма / Под ред. Р. ван ден Аккер, Э. Гиббонс, Т. Вермюлен. М.: РИПОЛ классик, 2019. С. 221-256. литературовед Ли Константину пишет, что вот уже как три десятилетия ирония является частью жизни современного общества. Так, в США и Европе она и вовсе остается центральной темой всей медийной культуры. Но, несмотря на такое положение вещей, существовало также мнение о том, что необходимо избавиться от иронии, если этого еще не произошло. В 1989 году мартовский номер журнала «Spy» вышел с заголовком «Разве это не иронично? Как все в мире стало “смешным”», в котором Пол Радник и Курт Андерсен в своей статье «Эпидемия иронии» говорят о «болезни», с которой столкнулась культура в Соединенных Штатах Rudnick P., Andersen K. The Irony Epidemic // Spy. 1989. March. P. 98.. Авторы статьи пишут о периоде постоянной ухмылки, преднамеренного хихиканья и амбивалентности как образе жизни.
В 1993 году Уоллес написал статью «E Unibus Pluram: Телевидение и американская литература» Wallace, D.F. «E Unibus Pluram: Television and U.S. Fiction» // Review of Contemporary Fiction. 1993. №13:2. p. 151-194., к которой мы обратимся позже, но здесь важно упомянуть, что он в этом тексте буквально призывает к бунту тех, кому хватает смелости не воспринимать иронию, транслируемую с экранов телевизоров. Стало понятно, что те чувства, та вера, то небезразличие к людям и обществу в целом, которые в итоге ирония заменила сарказмом, надменностью и безразличием, снова нужны обществу.
Так, дата 11 сентября 2001 года стала точкой отсчета современного этапа истории не только для США, но и всего мира. Ирония, которая еще была сильна, окончательно пришла к своему логическому завершению. Американский эссеист и романист Роджер Розенблатт после этого события написал статью «Эпоха иронии подходит к концу», в которой утверждал, что 11 сентября, несомненно, - ужас, с которым пришлось столкнуться всем американцам, но именно после этого стало ясно, что эпоха иронии подходит к концу. Пока торговый комплекс с двумя небоскребами находился в вертикальном положении, в интеллектуальной жизни Америки люди провозглашали то, что ничего не нужно воспринимать всерьез. Однако уже в 2012 году в газете «The New Times» Кристи Уимпоул написала, что ирония остается идеалом нашего времени и лишает душевности все общество. Тем самым можно было посудить, что ирония «отступила» ненадолго.
Это положение, в частности, в литературе стало для многих авторов в период постмодерна переломным. Ли Константину в своей статье называет имена Дэвида Фостера, Зэди Смит, Криса Бакелдера, Ривку Гэлчен, Дженнифер Иган, Дэйва Эггерса, Джеффри Евгенидиса, Джонатана Франзена, Шейлу Хети, Джонатана Литэма, Тао Лин, Сальвадора Пласенсия, Ричарда Пауэрса, Нила Стивенсона, Колсона Уайтхеда и Карен Тей Ямашиту Константину Л. Четыре лика постиронии // Метамодернизм: историчность, аффект и глубина после постмодернизма / Под ред. Р. ван ден Аккер, Э. Гиббонс, Т. Вермюлен. М.: РИПОЛ классик, 2019. С. 222.. Все эти писатели говорили, что ирония продолжает оставаться основной составляющей культуры постмодерна. И те проблемы в обществе, политике и философии, которые сейчас существуют, возникли из-за иронии. Для них ирония - та установка, которая имеет устойчивый характер и объясняет мир, в частности, язык, через практику скептического и симптоматического чтения. В такой ситуации для культуры постмодерна эти ограничения ведут к неотложному политическому, философскому и творческому кризису. Упоминаемым писателям хотелось бы преодолеть этот кризис. Ли Константину дает этому название «постирония» Konstantinou L. Cool Characters: Irony and American Fiction. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2016.. Важно, что для ее последователей отказ от иронии - это не возвращение к тому, что было до этого периода, но скорее изменение восприятия и переоценка уже существующих произведений культуры, про поиск «новой искренности».