1. Ирония как доминирующая «структура чувства» в современной культуре и литературе второй половины ХХ века
Как и многие важнейшие понятия современного языка (литературы), ирония появляется еще в Древней Греции. Чаще всего этот термин связывают с Сократом, который использовал ее в качестве метода философствования (задавая вопросы собеседникам и притворяясь незнающим человеком), и поэтому ученые часто пишут о «сократической иронии». Древнегреческое слово «е?сщнеЯб» переводится как «ирония», что буквально значит «притворство». Это общее употребеление слова для древних греков. Более того, оно было очень популярно. Свои знаменитые характеры Феофраст начинает именно с иронии и пишет, что «Ирония в широком смысле - это притворство, связанное с самоумалением в действиях и речах» Феофраст. Характеры. СПб.: Наука, 2007. С. 5.. Можно сказать, что это описание прекрасно подходит для характеристики Сократа.
Ирония как основа диалектики Сократа используется им в диалогах, которые описывал Платон, Ксенофонт и другие авторы. Сократ делает вид, что не понимает, о чем идет речь, задает наводящие вопросы собеседникам, после которых собеседник начинает сомневаться в сказанном ранее. С помощью иронии Сократ обычно убеждал собеседника в том, что он тоже «ничего не знает», только до этого не знал об этом. Поскольку Сократ часто предстает перед собеседниками «простачком» и нередко сносит оскорбления, то мы можем говорить даже о «сократической самоиронии». Однако сократическая (и, очевидно не только) ирония предполагает то, что самоумаление никак не связано с тем, что говорящий в самом деле так думает. Как вспоминает Диоген Лаэртский, когда Сократа в очередной раз избили за то, что он тревожил людей на площади, то сам Сократ на вопрос, подаст ли он в суд, сказал, что если бы его лягнул осел, то разве стоило бы с ним судиться.
Собственно, в этом «притворстве» скрывается суть иронии. В наши задачи ни в коем случае не входит описать всю историю иронии, и пример Сократа в принципе хорошо иллюстрирует «феномен», с которым мы будем работать уже в рамках современной англоязычной экспериментальной литературы. Отметим лишь, что слово «ирония» пришло в английский язык как фигура речи в XVI веке, как утверждает Оксфордский словарь английского языка. Однако, как пишет советский философ, культуролог и филолог Михаил Бахтин в работе «Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса» последующее осмысление иронии начинается с развитием романтизма. Он отмечает: «Самой распространенной формой редуцированного смеха в новое время (особенно начиная с романтизма) является ирония» Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. 2-е изд. М.: Художественная литература, 1990. С. 251..
Внимание к иронии наиболее характерно для начала XIX века, и оно связано, прежде всего, с утверждением романтизма как философской школы, художественного направления - и определенного типа умонастроений того времени. Так, для представителя йенского романтического движения Фридриха Шлегеля ирония стала способом осмысления культуры XVIII века, которая лишь обогатилась благодаря вкладу, который принес романтизм. Ирония становится для него основой искусства в принципе. Однако, как отмечает философ Франклин Анкерсмит, «романтическая ирония» - лишь один из множества подвидов иронии, которая представала в разных формах на протяжении интеллектуальной истории в целом и истории литературы в целом Анкерсмит Ф. Эстетическая политика. Политическая философия по ту сторону факта и ценности. М. Издательский дом Высшей школы экономики, 2014. С. 271.. Неудивительно, что романтическую концепцию иронии подвергли критике философы Георг Вильгельм Фридрих Гегель и Серен Кьеркегор. Общим для обоих мыслителей было неприятие полного отсутствия субстанциальности иронии у Шлегеля. Гегель признает иронию как момент диалектической жизни Духа, связанный с отрицанием, но отвергает абсолютизацию иронии. Для Кьеркегора же ирония оправдана как абсолютное начало частной жизни и является необходимой, но преходящей ступенью на пути к подлинному этическому выбору.
Особенную роль ирония играет в модернистской культуре XX века, осуществившей «переоценку всех ценностей». Здесь ирония является не центральной темой философских построений, но важной детерминантой самого человеческого бытия. Чаще всего ирония становится предметом эстетической рефлексии и характеристикой художественного метода в целом для литературы середины ХХ столетия. Вместе с тем, подчеркнем, что ирония для самих писателей очень часто означало что-то свое. В частности, еще в первой четверти Томас Манн в своих «Размышлениях аполитичного» противопоставлял иронию и радикализм. С точки зрения Манна, радикализм предполагает нигилизм, а иронию - консерватизм, потому что консерватор способен иронизировать над собой и с готовностью принимать непоследовательность Анкерсмит Ф. Эстетическая политика. Политическая философия по ту сторону факта и ценности. М. Издательский дом Высшей школы экономики, 2014. С. 201.. Согласимся, что такое понимание иронии далеко от того, с каким связывают «сократический метод».
В значении притворства, то есть сознательного понимания, что «наивный идеализм» может быть прочитан как наивное высказывания и потому требуется это понимание каким-либо образом показать, ирония стала доминирующей установкой в литературе ХХ столетия. Такое положение дел было связано в том числе с развитием и усложнением литературных форм, возникновением таких явлений, как, например, автопроза и метапроза, которые предполагали рефлексивное отношение к письму. Кроме того, крах так называемых «великих нарративов» См. об этом: Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна. СПб.: Алетейя, 1998. и веры в большие идеалы порождали скептическое отношение не только к языку и форме литературного источника, но и к самому авторскому высказыванию. Впрочем, - что важно - в литературе как в одной из самых важных сфер культуры все это проявилось еще до того, как Лиотар объявил о «состоянии постмодерна». Так, дебютный роман Джона Барта «Плавучая опера» Барт Дж. Плавучая опера. М.: Азбука, 2012. (1956) уже и по форме, и по (иронической тональности) мог считаться манифестом новой чувственности в литературе. Этот роман - «представленное нам в виде густого варева из нелепостей и двусмысленностей и широчайшего спектра шуток - от грубого фарса до циничного хихиканья - доказательство “произвольности” жизненных событий и бартовское “трагическое видение” будущего, где в конечном счете нас ждут распад и смерть» 1001 книга, которую нужно прочитать. М.: Магма, 2010. С. 510..
В дальнейшем эти тенденции лишь усилились. Например, в «Любовнице французского лейтенанта» (1969) Джон Фаулз совмещает технические возможности и энтузиазм викторианского реализма вместе с неуверенностью рефлексивного экспериментального нарратива Фаулз Дж. Любовница французского лейтенанта. М.: Проф-издат, 2007.. За историческим повествованием писатель «располагает» литературный критический анализ. Еще более показательный пример новой формы литературы мы можем найти в поэме Венедикта Ерофеева «Москва-Петушки» (1969), которая по праву считается одним из первых «постмодернистских» произведений литературы советского времени. Ироническая установка писателя в данном случае приложима ко всему - к совершенно уникальным опытам повседневности (специфические алкогольные коктейли), российской истории (невозможность разбудить «пьяного Герцена» в электричке) и советской политике (визит Жоржа Помпиду) Ерофеев В. Москва-Петушки. М.: Вагриус, 2002..
Мы также можем найти примеры нового слова в экспериментальной литературе в романах «Автокатастрофа» (1973) Джеймса Балларда Баллард Дж. Г. Автокатастрофа. М.: Центрполиграф, 2002. и «Если однажды зимней ночью путник» (1979) Итало Кальвино Кальвино И. Если однажды зимней ночью путник. М.: Б.С.Г.-Пресс, Иностранная литература, 2000.. Нельзя сказать, что роман Балларда - «первая порнографическая книга о власти технологий в ХХ столетии» (Максим Якубовский) - пронизан иронией, но это вовсе не означает, что ее там нет. Фетишизм и сексуальные перверсии по отношению к машинам, а также неизбежные отсылки к великим трагедиям, связанным с популярной культурой, не могут быть прочитаны иначе как иронические. Кроме того, сам писатель в ответ на критическое замечание «автор книги ушел так далеко, что психиатрия уже не поможет» заметил, что это «самый большой комплимент, который может быть сделан» 1001 книга, которую нужно прочитать. М.: Магма, 2010. С. 654.. Заметим также, что роман оказался настолько любопытным в плане формы и содержания, что на него обратил внимание Жан Бодрийяр - один из главных теоретиков постмодерна Бодрийяр Ж. Симулякры и симуляции. М.: Издательский дом «Постум», 2015.. В свою очередь «Если однажды зимней ночью путник» представляет собой образец ранней метапрозы, пронизанной саморефлексивной иронией, ориентированной скорее на игру в жанр и форму, нежели на какое-либо серьезное высказывание.
Несмотря на то что многие авторы продолжали писать якобы «серьезную литературу», как видим, с конца 1960-х возникает все больше и больше произведений, которые бы скорее отражали иронию, нежели какие-то иные «истины» или большие «идеи». Иными словами, вместе с эпохой постмодерна ирония утвердилась в качестве «структуры чувства», как ее описывает английский культуролог марксистского толка Реймонд Уильямс. Писатели играли со стилем, экспериментировали с формами, иронизировали. «Ироникам» было куда интереснее экспериментировать с текстом, нежели производить некие смыслы. В качестве характеристики современного культурного и эстетического сознания вообще и литературы в частности Умберто Эко рассматривает иронию в рамках концепции культуры как семиотического пространства.
Принципиально важно то, что именно Умберто Эко, будучи одним из самых влиятельных интеллектуалов, увязал постмодернизм и иронию как неразрывно связанные друг с другом тенденции в современной литературе. Любопытно, что все авторы, пишущие о постмодерне, отмечают, что постмодерн работает с культурой прошлого, но не все используют категорию «иронии». Эко в данном случае не был исключением. Так, он отмечал, что постмодернизм представляет собой реакцию на модернизм. И раз уж прошлое было невозможно уничтожить, потому что его уничтожение приводило к «немоте», его было нужно переосмыслить - иронично и без какой-либо наивности.
«Ирония, метаязыковая игра, высказывание в квадрате. Поэтому если в системе авангардизма для того, кто не понимает игру, единственный выход - отказаться от игры, здесь, в системе постмодернизма, можно участвовать в игре, даже не понимая ее, воспринимая ее совершенно серьезно. В этом отличительное свойство (но и коварство) иронического творчества. Кто-нибудь всегда воспримет иронический дискурс как серьезный» Эко У. Постмодернизм, ирония, занимательность // Эко У. Заметки на полях «Имени розы». СПб.: Симпозиум, 2007. С. 78.. Не менее важно то, что заканчивает свое знаменитое эссе Эко анализом творчества Джона Барта - как самого репрезентативного представителя иронического постмодерна в литературе.
Очень важно заметить, что в теориях постмодернизма не всегда есть место иронии. В частности, философ Фредрик Джеймисон, который начинал как литературовед, считал ключевыми характеристиками постмодерна «ностальгию по настоящему», затухание аффекта, исчезновение глубины, утрату чувства истории. Именно поэтому он, анализируя литературу постмодерна, скорее обращается к «историческим», а не экспериментальным романам, а если вдруг начинает рассуждать об иронии, то говорит о ней как о «бесцельной», упоминая в контексте пастиша - бессмысленной стилизации стилей прошлого: «…пастиш - это бесцельная пародия, статуя со слепыми глазными яблоками: он относится к пародии так же, как практика бесцельной иронии, представляющей собой еще одну интересную и исторически оригинальную составляющую модерна, относится к тому, что Уэйн Бут называет “стабильными ирониями” восемнадцатого века» Джеймисон Ф. Постмодернизм, или Культурная логика позднего капитализма. М.: Издательство Института Гайдара, 2019. С. 110-111..
В контексте ориентации постмодернизма на уже накопленный багаж культуры другая видная представительница теории постмодернизма Линда Хатчеон прямо критикует Джеймисона именно за то, что он не учитывает значение иронии в постмодерне. Она отмечает, что благодаря выбору литературы и кино Фредрик Джеймисон буквального избегает разговора об иронии, заменяя его своим утверждением об утрате исторического мышления. Но, замечает Хатчеон, как в таком случае быть с другими произведениями культуры, которые могут быть названы постмодернистскими и которые имеют дело с историей и при этом остаются глубокими и ироничными? Хатчеон точно отмечает, что многие произведения постмодерна, в том числе «Любовница французского лейтенанта», «…имеют дело с историей и обходятся с ней иронично, но вовсе не несерьезно. Проблема Джеймисона, возможно, просто в том, что они не имеют отношения к марксистской истории: в этих фильмах мало позитивных утопических размышлений об истории и нет беспроблемной веры в доступность „реального референта“ исторического дискурса» Hutcheon L. The Politics of Postmodernism. - New York - London: Routledge, 2002. Р. 108; Павлов А.В. Постпостмодернизм: как социальная и культурная теории объясняют наше время. М.: Издательский дом «Дело» РАНХиГС, 2019. С. 122..
В 1994 году Линда Хатчеон выпустила важнейшую в рамках нашего исследования книгу «Кромка иронии: теория и практика иронии». И хотя она отмечает, что эта работа не является еще одной ее книгой о постмодернизме, фактически она работает именно с этой категорией теории культуры. Хатчеон отмечает, что в 1990-е стало расти ощущение, будто бы ирония, возникшая как способ выражения новой чувственности, странным образом вышла из моды. Ссылаясь на то, что медиа списала её со счетов как средство критики (в 1991 году один из популярных журналов объявил: «Забудь об иронии - хорошего десятилетия!»), а политики и эксперты все реже стали использовать ее в своих речах, исследовательница отметила, что, возможно, слухи о смерти иронии были слишком преувеличенными. Потому что ирония оставалась сложнейшим риторическим приемом. Что важно, Хатчеон придерживается традиционного понимания иронии, которое зависит от глубокого уровня понимания культуры - знания, что нечто сказанное означает вовсе не то, что под ним имеется в виду на самом деле.
Хатчеон работает с категорий «сцены». В своей книге она, собственно, исследует природу этой «сцены». Она изучает то, из чего именно состоит ирония, как ирония функционирует, какова ее политическая подоплека и как она нарушает пространство между выражением и пониманием. Хатчеон рассматривает иронию не только как действие общей коммуникации, но и как дискурсивную практику, которая во многих отношениях является культурным событием, которое в большинстве случаев происходит дискретными и зачастую изощренными способами. Хатчеон анализирует логику иронии и непосредственно то, как ирония действует в отношении понятий различия и идентичности, интенциональности и интерпретации, а также - неуместного и уместного. Она рассматривает все эти проблемы на множестве примеров, представляющих собой универсум популярной культуры. Среди прочего (оперу, пьесы, телевидение, кино и проч.), она анализирует романы самого Умберто Эко Hutcheon L. Irony's Edge. The Theory and Politics of Irony. London - New York: Routledge, 1994..
Умберто Эко, как мы увидели, теоретизировавший на темы иронии, на деле также и практиковал ее. Это, конечно, касается и его главного романа «Имя розы» Эко У. Имя розы. М.: АСТ, 2011.. Философ Славой Жижек обращается к краткому анализу этого романа, чтобы показать его деструктивное действие по отношению к доминирующей культуре. Так, Жижек отмечал, что проблема «Имени розы» касается отнюдь не только ее общей идеологической установки, которая может быть названа - по аналогии со “спагетти-вестернами” - спагетти-структурализмом, то есть роман представляет собой некую упрощенную, адаптированную для массовой культуру версию структуралистских и постструктуралистских идей: нет никакой объективной реальности, а сами мы живем в мире знаков, которые соотносятся только с другими знаками.