В фигуре любителя Аньон, полемизируя с социальным детерминизмом, пересматривает и переопределяет понятия объекта, социальной агентности, рефлексии, активности и пассивности воспринимающего субъекта. Вкус Аньон определяет как результат самостоятельной работы индивида, не редуцируя его к социальным силам и структурам: “Понимаемая, как рефлексивная работа, выполняемая на основе собственных пристрастий, вкус любителя больше не считается произвольным выбором, который должен быть объяснен (как в так называемой «критической» социологии) скрытыми социальными причинами.” [Hennion, 2007, p. 98].
Одна из успешных попыток анализа аффективного аспекта социальных действий (страсть, интенсивное переживание, чувство) - рассмотрение социального устройства привязанности на примере потребителей психоактивных субстанций и любителей музыки. Для этого воспринимающий субъект (любитель) рассматривается как постоянно переходящий из активного в пассивное состояние [Gomart; Hennion, 1999 p. 243]. Аньон указывает на невозможность концепции действия, распределённого через сети в акторно-сетевой теории, дать доступ к событиям. Доступ к описанию событий возможен в рамках теоретического подхода, в котором источник действия распределён между агентом и структурой. Удовольствие и эстетический опыт понимаются как следствие внешних причин, но не в детерминистском духе Бурдье, а как результат применения подготовленным индивидом специальных техник в соответствующих условиях. Индивид должен рискнуть, инвестировать свои психологические и социальные ресурсы, чтобы получить эстетический или любой другой опыт наслаждения, который ему при этом не гарантирован.
Смена определения субъекта, участвующего в событии, требует также пересмотра понятия объекта. Объект наделяется агентностью, но не как в социологии сетей, поскольку фокус рассмотрения смещается с действия на событие. Агентность субъекта и объекта нивелирует границу между ними в событии. Это позволяет дать социологическое описание аффекта, страсти и привязанности - через определение состояния пассивности как потенции, перехода к состоянию активности. Для этого Аньон отказывается от вопроса о типе субъекта, которому доступен определённый тип опыта, и предлагает ставить вопрос о типе события, в котором субъект измеряется через объект своей страсти и привязанности, сливаясь с ним [Gomart; Hennion, 1999 p. 242].
Итак, любитель - это субъект, обученный и владеющий особыми социальными и телесными техниками, позволяющими ему быть открытым событию, в переживании которого достигается искомое удовольствия и аффект, будь то эффект от музыки или же от психоактивной субстанции. Ни то, ни другое не действует напрямую, только через готовность самого субъекта и в соответствующей ситуации. Таким образом, фигура любителя предлагает альтернативную социологию, которая избегает промахов как радикального социального конструктивизма, так и грубого материализма: она допускает, что “потенциальные сенсорные эффекты музыки и психоактивных субстанций доступны только в отношении к умелому (skilled) потребителю, и что этот умелый потребитель достижим только в отношении к потениализирующим эффектам объекта - музыки или наркотиков” [Gomart; Hennion, 1999 p. 239].
§ 2.2 Агентный реализм, распределённая субъективность и экология внимания как примеры новых способов мыслить субъективность
Как было продемонстрировано, социальный конструктивизм в определении субъективности демонстрирует непродуктивность и критикуется в современной социологии. Социальные структуры теряют значимость с приходом автоматизации и компьютеризации - место социальных структур занимают информационные. Сокращение социальных принципов сопровождается экспансией других культурных практик. Концепция объектно-ориентированной социальности, предлагаемая Кнорр Цетиной, чьи взгляды изложены выше, допускает, что целый класс социальных форм управляется или опосредуется объектами. Помимо представленной выше фигуры любителя, возможность говорить о новом типе субъективности предлагается также при помощи ресурсов естественных наук. Критикуя эссенциализм, равно как и репрезентационализм, Карен Барад определяет социальные отношения как первичные по отношению к их агентам, по аналогии с квантовой физикой. Она объясняет ошибки репрезентационализма и эссенциализма одинаковыми причинами: “вера в способность слов отражать существовавшие ранее явления является метафизическим субстратом, который поддерживает социально-конструктивистские, а также традиционные реалистические убеждения, увековечивая бесконечную переработку несостоятельных вариантов” [Barad, Meeting The Universe Halfway, 2007 p. 133].
Основываясь на прочтении постструктуралистской теории, исследований науки и физики, при котором они взаимно преломляются, Барад предлагает помыслить культурное и природное как некую единую общность. Отношения между культурой и природой предлагается рассматривать на как противопоставление одного другому, как это было принято в классической западной мысли, но уподобляя их неопределённым границам между светлыми и тёмными областями при дифракции света, как отношения внешнего вовнутрь (exteriority within) [Barad, 2007, p. 135]. Барад, как и Аньон, подвергает сомнению концепцию действия в социологии, предлагая термин “интра-действие” (intra-action) взамен взаимодействия (interaction), который предполагает предсуществование независимой сущности или отношения [Barad, 2007, p. 139].
Как было отмечено, картезианский дуализм трактовался в визуальных исследованиях с раннего периода как причина примата зрения в европейской культуре и требовал альтернативы. Против дуализма, помимо уже указанных, приводится и онтологический аргумент. Так, в качестве базовой онтологической единицы, вслед за Нильсом Бором и в противовес картезианскому дуализму, рассматриваются специфически понимаемые феномены, взамен независимым объектам с предзаданными и неизменными свойствами и границами. В теории агентного реализма Барад феномен не просто маркирует эпистемологическую неразделимость наблюдателя и наблюдаемого или результаты измерений, феномен - это “онтологическая неразделимость/запутанность интра-действующих агентностей” [Barad, 2007, p. 139], то есть действия агентов первичны по отношению и к объектам, и к самим агентам. Зритель как наблюдатель здесь становится участником и источником онтологического фундирования через обладание специфической агентностью.
Ещё одна возможная концептуализация субъективности для визуальных исследований - определять субъективность через внимание, мыслимое как спектр - от распределённого к сфокусированному или от поверхностного к глубокому [Kassabian, Ubiquitous Listening: Affect, Attention, and Distributed Subjectivity, 2013, p. 53]. Анализ культурных проявлений роли внимания и разнообразия его режимов в социальной практике можно рассматривать в качестве одного из перспективных способов развития визуальных исследований. В работе Анаид Касабьян представлено определение внимания как поля, на котором соотнесены разные типы внимания: множественное и сфокусированное на чём-то одном, концептуальное/аналитическое и генеративное/креативное, длительное (чтение) и точечное (просмотр виральных видео, клики по веб-страницам) и так далее [Kassabian, 2013, p. 53]. Рассматривая в качестве примера современной визуальной культуры популярные мультсериалы и музыкальные эпизоды в них, Касабьян отмечает, что у внимания даже в случае с материалом не из области высокой культуры остаётся активная роль, которая делает зрителя не просто пассивным потребителем продукции культурной индустрии, но требует определённых усилий и навыков. В отличие от Джеймисона, критиковавшего современную культуру за пастиш как повсеместный метод, Касабьян, рассматривая построенные на отсылках и пародировании мультсериалы замечает, что “пародия такого рода не адресуется к невнимательному потребителю. Она предполагает и требует сфокусированного внимания, чтобы распознать жесты, звуки и хореографию, которые были процитированы и к которым она отсылает” [Kassabian, 2013, p. 56].
Режимы внимания - один из способов описывать культурные и социальные явления в условиях современного мира, когда перцептивный фактор действует во всех сферах жизни. Интерес к вниманию и его культурным и социальным импликациям как продолжение интереса к восприятию представлен также проектом экологии внимания Ива Ситтона [Citton, The Ecology of Attention, 2017]. Внимание в этой работе автор рассматривает как важнейший ресурс, доступный современному человеку, но ограниченный. На место потреблению в классической трактовке, в нашем обществе приходит рецепция - потребление посредством проявления внимания. Ситтон предлагает экологию внимания для критического описания аттенционального консьюмеризма в противовес экономике как более грубому инструменту.
Концепции субъективности, делающие акцент на перцептивном и чувственном аспектах культуры, на категории опыта, соответствуют определению современного общества как общества переживаний, где главный стимул человеческих действий уже не получение материальных благ или социального статуса, а получение переживаний, нового опыта и эмоций [Hochschild, The Managed Heart: Commercialization of Human Feeling, 1983]. Однако представленные выше авторы предлагают альтернативу коммерциализации, описанной у Хохшильд, в виде любительства, распределённой субъективности и экологии внимания. Это ещё один вариант развития эмансипаторной интенции визуальных исследований.
Изложенные выше способы определения субъективности в современных исследованиях - это “техники себя” субъекта современной глобализированной культуры, осуществляемые через управление вниманием, а также через другие телесные и социальные навыки, связанные с самозабвенным слиянием субъекта с объектом своей страсти/увлечения. Генеалогию современного субъекта в культуре, соответственно, можно представить как генеалогию субъекта эстетического; он проходит путь от человека вкуса и незаинтересованного взгляда к фигуре любителя и возможности эстетического опыта в повседневности, не детерминированного институтами и социальными структурами.
§ 3. Зрелище, красота и возможность интерпретации аффекта
Последствием мыслить эстетическое без связи с искусством и распространение разных форм эстетизации повседневности ставят вопрос о статусе красоты - как связана красота с искусством и какие модусы восприятия красоты возможны в современной культуре, где искусство уже не предполагает незаинтересованный эстетический опыт? Ответ на этот мы предлагаем дать с опорой на представленную выше теорию любителя как субъекта, которому доступен аффективный и чувственный опыт без социального детерминизма и грубого материализма, а также на предложенное Хансом Ульрихом Гумбрехтом понимание “особой красоты спорта в ряду прочих разновидностей эстетического опыта” [Гумбрехт, Похвала красоте спорта, 2009 с. 36].
§ 3.1 Спортивное зрелище и реабилитация красоты
В случае спорта любитель - это болельщик, и ему, также как и любителю музыки, доступен эстетический опыт в моменте просмотра спортивного зрелища только в случае, если он должным образом подготовлен. Эта подготовка, как и в случае с музыкой, включает в себя телесные, воплощённые навыки. Красота спорта сравнима с прекрасной музыкой, которая “может быть услышана только любителем” [Gomart; Hennion, 1999, p. 239], в слушание которой любитель инвестировал свою страсть. Спортивное зрелище, как и образ, переживается и воспринимается телесно. Белтинг отмечает, что ни один видимый образ недоступен нам без медиации, без опосредования. Но кроме образа и медиума существует третий элемент - тело. Наше собственное тело служит живым медиумом, позволяющим нам воспринимать, проецировать и запоминать образы [Belting, 2005, p. 306]. Восприятие и переживание спортивного зрелища - один из наиболее ярких примеров того, как тело участвует в визуальном восприятии и переживании образа и красоты.
Но в чём заключается специфический характер красоты спорта? Гумбрехт замечает, что спорт, несмотря на всеобщее недоверие и скепсис современных интеллектуалов как к красоте, так и к массовым спортивным зрелищам, вполне подходит под категорию эстетического опыта даже по критерию субъективной всеобщности Канта [Гумбрехт, 2009, с. 33], однако его интересует специфика красоты спорта, которая обнаруживается не через традиционные кантианские формулы и дистинкцию прекрасного и возвышенного. Он ссылается на воспоминания олимпийского чемпиона по плаванию Пабло Моралеса, который описывал свой опыт просмотра спортивного состязания так: “Моя привязанность к этому виду спорта была столь абсолютной, что смотреть его на экране оказалось совершенно невозможно” [Гумбрехт, 2009, с. 36]. Гумбрехта, и нас вслед за ним, интересует прежде всего то, что “Моралес не проводит четкого различия между своим опытом зрителя и своим опытом спортсмена … Забыться в напряжённой сосредоточенности - вот великолепная, сложная и точная формула, с помощью которой он увязывает очарование спортивного зрелища и мотивацию для самого спортивного выступления”[Гумбрехт, 2009, с.37]. Забытье, самозабвение - это уже встречавшийся нам эффект, который Аньон наблюдает при описании потребителей психоактивных субстанций и любителей музыки, а Кнорр Цетина при изучении экспертов и учёных. Всех их объединяет это самозабвение в напряжённой сосредоточенности, которую Гумбрехт предлагает рассматривать как эквивалент кантовской идеи незаинтересованности. Также, как и с любителями музыки, такая сосредоточенность подразумевает “сфокусированную готовность к неожиданностям” [Гумбрехт, 2009, с. 37] - в любой момент можно выиграть и пережить триумф, или потерпеть поражение, что совсем недавно в очередной раз нам продемонстрировали Ливерпуль и Барселона в полуфинале Лиги Чемпионов. Выиграв со счётом 3-0 на своём поле, имея блестящий состав и одного из лучших игроков в мире, каталонская команда потерпела поражение в Ливерпуле и осталась без финала. Не последнюю роль в победе английской команды сыграли родные трибуны и поддержка зрителей, которая никого не смогла оставить равнодушным.
В попытке ответа на вопрос, образует ли специфическая форма спортивного зрелища специфическую форму эстетического эффекта, Гумбрехт обращается не к понятию зрелища, а к понятию присутствия [Гумбрехт, 2009, с. 43], что сближает его анализ с теорией образа, для которой категория присутствия крайне важна. Также, как важно понятие события, которое тоже неизменно используется при описании спортивного зрелища. Категория присутствия - ещё один вызов картезианскому дуализму, она ставит на первый план не рациональное знание, а знание тела. Помимо знания отмечается ещё пять отличий измерения присутствия от измерения значения. Мир физических объектов в измерении присутстви видится не с позиции расстояния, напротив, “люди чувствуют себя частью объектов физического мира” [Гумбрехт, 2009, с. 44], действие в измерении присутствия - это не следствие намерения изменить мир, его цель - включение тела в закономерности, присущие самому миру объектов. Четвёртое отличие состоит в том, что “Измерение присутствия допускает и иногда поощряет насилие, тогда как в измерении значения властным отношениям (социальной, политической, психологической власти как возможности насилия) уделяется больше внимания, чем насилию” [Гумбрехт, 2009, с. 44]. Также указываются различия в типах событийности и отношении к понятию игры. Так Гумбрехт демонстрирует возможность анализа спортивного зрелища, не пренебрегая понятием красоты и не сводя его к идеологическому или социальному конструкту.
Подобного рода анализ может быть полезен в инструментарии визуальных исследований, однако на нём мы предлагаем не останавливаемся. Прежде, чем перейти к заключительному параграфу и институциональным выводам по итогам рассмотрения альтернативных моделей субъективности и способов описания визуальных образов и зрелищ, сделаем ещё одно замечание.
§ 3.2 Зрелище как форма передачи опыта
Атрибутируя измерение значения исключительно картезианской модели, Гумбрехт, на наш взгляд, несколько сгущает краски. Красота спорта неизбежно связана со зрелищем, которое в визуальной культуре не было в достаточной степени проанализировано. Помимо Баксандолла, Альперс и Берджера (отметим, что все они имеют отношение к истории искусства), ещё один автор (но уже не искусствовед, а антрополог) писал примерно в то же время работы, посвящённые роли зрелища в культуре и обществе, но они не вошли в круг текстов, которые традиционно связывают с появлением визуальной культуры как исследовательской программы. Клиффорд Гирц и его “насыщенное описание” могут выступить примером интерпретативного анализа зрелища, который не упускает из теоретического внимания аффект и присутствие. Мы бы хотели смягчить противопоставление измерения присутствия и значения, которое так ярко обозначил Гумбрехт, с помощью интерпретативной антропологии Гирца, которая опирается на значения, но описывает зрелище, не сводя его к тексту в общеизвестном понимании.