Несколько иного, чем в Америке, типа волюнтаристскими объединениями, возникшими отнюдь не на религиозном фундаменте и не связанными с религией как с организующим социальную структуру каркасом, были казацкие общины на окраинах России, прежде всего на Дону, объединенные к XVII веку в единое Войско Донское. Появление такого рода социальных пространств было, во-первых, результатом развития стихийной колонизации, колонизации-расселения, развивавшейся параллельно колонизации, дирижируемой из центра; а во-вторых, - эманацией существующего в российском пространстве сопротивления власти (часто в форме специфического ускользания из-под действия властных технологий). Примечательно, что по способу включения в процесс колонизации (бегство из определенным образом организованного властного пространства) и особенно по типу колонистов-переселенцев (элементы, ускользающие от власти) социальное пространство казачьих регионов очевидным образом напоминало пространство первых заокеанских колоний Англии. Естественно, такого рода социальные образования вызывали сложное, часто негативное отношение метавласти (речь идет уже о России), поскольку, технологическая структура имперской России не могла нормально функционировать в ситуации, когда на юге государства существует некая буферная зона, формально контролируемая центром, но при этом служащая барьером на пути технологической (властной) экспансии. Речь идет прежде всего о Запорожской Сечи и об области Войска Донского, зонах притяжения беглых крестьян и холопов, не позволявших в полном объеме осуществлять глобальные технологические операции, и прежде всего жизненно важные для организованного через-центр пространства с редким населением операции локализации . Власть на метауровне вела непрерывное противоборство с тенденциями, олицетворяемыми такого рода общностями и, в несколько этапов, добилась если не полной, то существенной дестратификации таким образом организованного пространства. Эта борьба охватывает длительный период с XVI века (когда, после разгрома восстания под предводительством Степана Разина практически перестал действовать известный принцип “с Дона выдачи нет” и выдача “с Дона” стала систематической, обычной практикой[51]) до первого послеоктябрьского десятилетия (“расказачивание”).
Вебер делает акцент на стремлении индивида интегрироваться в микросоциум и удержаться в нем. Индивид, самостоятельно принимающий решение войти в какое-либо сообщество, - фигура, типичная для гражданского общества. В России же и при царском авторитарном режиме, и при режиме тоталитарном, и в условиях сменившего его посттоталитарного коммунистического режима “периода застоя” государство, используя механизмы насилия и опираясь на действие “больших технологий”, само формировало систему микрокосмов и часто принудительно интегрировала в них индивидов.
Разумеется, микрокосм-секта и микрокосм-церковь - это лишь идеальные типы, и в реальной действительности тот или иной микросоциум может сочетать оба принципа организации пространства власти; существует множество микрокосмов власти, которые лишь тяготеют в модели “микросоциума-церкви” (церковной общины, прихода) или “микросоциума-секты”, но сочетают признаки и того и другого.
Мне уже доводилось писать о том, что существуют два типа организации пространства власти - в виде “звезды” и в виде “кристаллической решетки”[52]. Очевидно, что каждому из указанных способов организации пространства соответствует (или, говоря менее категорично, к каждому из этих типов тяготеет) определенный тип организации микрокосмов власти. Первое, “вертикальное”, “звездное” пространство последовательно связывает локальные пространства и микрокосмы, цементируемые авторитарной дисциплиной. Второе организовано как “горизонтальная” структура, где существует развитая система связей между локальными пространствами, минуя центр, а зачастую этот центр просто отсутствует как центр технологический, как центр власти, проявляя себя лишь как центр политический; подобного рода пространство власти характеризуется преобладанием микрокосмов с “этической дисциплиной”.
Следует подчеркнуть, что подобного рода корреляция по-своему несимметрична: если звезде действительно соответствует некий тип микрокосма, то горизонтальная система, кристаллическая решетка скорее сама соответствует входящим в нее микрокосмам, поскольку она, собственно, и вырастает из их совокупности, и вся техноструктура в значительной степени строится снизу .
3. Дисциплинарное равновесие
Противопоставляя “этическую дисциплину” сект и “авторитарную дисциплину” церквей, Вебер в сущности обозначает контуры двух идеальных типов организации микросоциума или локального пространства. В реальной же действительности в подавляющем большинстве микросоциумов в той или иной пропорции сочетаются признаки обоих типов. Поэтому одним из типичных технологических конфликтов, развивающихся внутри микросоциума, являются конфликты между этической дисциплиной, дисциплиной, вырабатываемой самим микрокосмом, своего рода “нормативной этикой” (не всегда устанавливающей действительно этические и цивилизованные нормы поведения) и дисциплиной, привносимой в него извне, навязываемой ему, дисциплиной авторитарной, официальной. Проявлением подобных конфликтов являлись дуэли и практика отставки офицеров, подвергшихся оскорблению действием в русской армии[53], самоуправные расправы над доносчиками, а порой и просто “любимчиками” в учебных заведениях, “цук” в дореволюционных закрытых военно-учебных заведениях и т. д.
Потенциально взаимодействие авторитарных практик - технологий - “дисциплин” и дисциплины этической (или: дисциплины самоорганизации, дисциплины выбора) является конфликтным. Для того чтобы микрокосм стал эффективно функционирующей частью пространства власти, необходимо обеспечить некоторое состояние равновесиямежду элементами авторитарной дисциплины и дисциплины “естественной”, дисциплины самоорганизации. Это не значит, что они должны взаимно нивелироваться или уравновешивать друг друга, что, так сказать, “сила действия” должна быть равна “силе противодействия”. Просто их соотношение должно быть таким, чтобы создать оптимальные условия для властной нормализации в микропространстве или, во всяком случае, обеспечить осуществление этой нормализации и исключить дисбалансирующие микропространство конфликты, что может быть достигнуто как нахождением некоего баланса между двумя ипостасями дисциплины, так и гипертрофией одного из дисциплинарных принципов и полным подавлением другого. Эту ситуацию своеобразного конфликтно-неконфликтного сосуществования авторитарной дисциплины и дисциплины самоорганизации, с одной стороны, и технологий власти и механизмов контроля, с другой, можно было бы назвать дисциплинарным равновесием . (Аналогичное равновесное состояние может фиксироваться не только на микроуровне, но и в масштабах космоса власти; в этом случае, как уже говорилось выше, речь может идти прежде всего о равновесии между властью на макроуровне, проявляющей себя в качестве негативной санкции, и властью на микроуровнях социальности, где она, по мысли Фуко, призвана олицетворять позитивное начало.)
Практика “цука”, дуэлей, публичных телесных наказаний у казаков показывают, что неофициальная норма, нелегитимная практика признается де-факто институционально организованной властью и становится составной частью технологий власти. Так, дуэль , определенная дисциплинарная практика, существовавшая в офицерском сообществе, показывает, как столкновение официальной, авторитарной дисциплины и дисциплины этической завершается, во всяком случае, в определенных срезах бытия, возобладанием последней: практика дуэлей в русской армии так и не была искоренена до Октябрьской революции, хотя власть, причем на самом высоком уровне, прилагала серьезные усилия, чтобы с ней покончить. В итоге после десятилетий серьезных преследований за дуэли (вплоть до смертной казни, согласно букве закона, который, впрочем, в этих случаях старались не применять в предельно допустимых формах) в 1894 г., за пять месяцев до смерти императора Александра III, был принят закон, вводивший офицерские дуэли. За десятилетие после узаконения дуэлей состоялось 186 поединков, из них 11 (или 6%) со смертельным исходом[54].
Изучение особенностей организации технологического пространства в студенческом общежитии советских времен также показывает безусловное преобладание технологий власти, служащих выражением авторитарной дисциплины, и постоянное их противостояние нормам поведения, вырабатываемым микросоциумом. В данном случае, возможно, следует заключить слова “нормы поведения” в кавычки, подчеркивая этим, что это нормы неофициальные, неформальные, существующие де-факто; соответственно, эти нормы могут допускать и предполагать и дедовщину, и пьянство, и рукоприкладство, и вытеснение русского языка ограниченным набором слов, относящихся к ненормативной лексике.
Однако противостояние двух дисциплинарных моделей не завершается полным возобладанием одной из них, ибо в централизованном российском пространстве власти авторитарная технологическая структура может воспроизводить себя, лишь находясь в состоянии перманентной борьбы со столь же постоянно воспроизводимыми стандартами ненормативного, с точки зрения власти, поведения.
Другой типичный технологический конфликт, разворачивающийся в микросоциуме и также потенциально угрожающий существующему в нем дисциплинарному равновесию, - конфликт между технологиями власти и механизмами контроля. Генезис подобного рода конфликтов может быть различным. Так, например, акты формальной и стихийные проявления неформальной, хотя часто управляемой или, во всяком случае, поощряемой иерархизации создавали и воспроизводили внутри микросоциума категорию индивидов, которые постепенно превращались в агентов контроля. Последние не создают технологическое пространство, а лишь обеспечивают нормальное функционирование существующей техноструктуры. Однако логика действия техноструктуры способна воздействовать на институт агентов контроля и влиять на него таким образом, что последний перестает быть фактором, сдерживающим и контролирующим действие технологической системы.
В коммуне им. Дзержинского, например, имел место феномен гниющего актива (термин принадлежит, естественно, А.С.Макаренко): некоторые члены актива (командиры, члены комиссий и т. д.) начинали уклоняться от работы, от обязанностей по уборке (“станок не убрал, за него убирает какой-нибудь малыш” - некая ревитализация феномена “цука”/”дедовщины”), создавать для себя разного рода привилегии, разговаривать в барском тоне. Поскольку микропространство трудкоммуны удерживалось принципиально иной системой технологий, нежели те пространства, где “цук” был нормой, то чужеродные элементы подрывали основания сложившейся в трудкоммуне микроструктуры. И хотя, несмотря на приверженность начальника коммуны предельной формализации, список “гниющего актива” не составлялся (в отличие от списков действующего актива и резерва), эти люди брались на заметку и с ними велась работа всеми теми способами и средствами, на которых основывалась дисциплинарная система Макаренко.
Другого рода конфликты проистекали из своего рода технологической инерции, которую вынужден был тормозить (по его собственному признанию) руководитель коммуны; инерция проявлялась, в частности, в том, что общее собрание, высший орган коммуны, имело тенденцию гипертрофировать любое наказание, в частности, тяготело к такой предельной технологической операции, как исключение . Это было вполне логично: образцовая технологическая система, созданная в этом образцовом микрокосме, в процессе своего саморазвития естественным образом тяготела к своему собственному технологическому идеалу, а таковым является предельность проявления технологий. И только тщательно разработанная система контроля давала возможность сдерживать эту технологическую инерцию.
В советском студенческом общежитии технологии власти, поддерживаемые в рабочем состоянии при помощи сходной с “дзержинской” системы агентов власти, членов ОКО (оперативных комсомольских отрядов), в отсутствие установки на идеальность технологического механизма, но в ситуациях, когда предельность технологического действия была (или казалась) условием выживания микроструктур власти, также порой давали технологические всплески, которые можно сравнить со своего рода “короткими замыканиями” в системе. Упорядочивающие микрокосм действия официальных, формальных членов ОКО приобретали инерцию, которую порой трудно было приостановить даже самой власти.
Поэтому весьма существенна для понимания логики функционирования мирокосма власти как элемента технологической структуры общества констатация того, что даже “малые”, чисто локального значения технологии, осуществляемые в числе прочего и посредством агентов влияния типа бойцов ОКО, “корнетов” или “дедов”, порой выходят из под контроля; про-являя типичную для российского пространства гипертрофию властных технологий, но уже не на макро-, а на микроуровне. Об этом, в частности, свидетельствуют многочисленные докладные представителей администрации филиала Дома студента МГУ по поводу недостойного поведения бойцов ОКО: в комнатах, выделенных для оперотряда в корпусах общежития (с полной обстановкой и оборудованием) происходят разные недостойные борцов за правопорядок вещи; как сказано в одном из обращений в вышестоящие хозяйственные инстанции, “в данное время поведение членов оперативного отряда безобразное, все ломают, все портят, сломали три стула, сломали телефон, сломана радиоточка, сломан динамик, комнаты находятся в антисанитарном состоянии”.