В действительности властная суперструктура, государство, способное при помощи макротехнологий стратифицировать и удержать “большое” российское пространство, локализовать и контролировать его население, никоим образом не вырастает из власти “домовладыки”. Как институт тюрьмы не вырастает из порки розгами на конюшне, а рекрутская система - из поместного войска, куда помещики идут вместе со своими слугами, холопами и зависимыми людьми.
Ибо государство и власть - это не совокупность представлений подданных и их восприятия царя/князя как наемного военачальника и/или строгого “батюшки”, всеобщего “отца”. Равным образом, не являются они и квинтэссенцией сознания властителя, как бы он ни именовался. Это не феномен сознания, а довольно жесткая, особым образом организованная реальность.
Столь же очевидно, что крепостное право прямо не вытекает из способа организации дома-двора; скорее, оно вытекает из способа организации домов-дворов, этих атомов российского социума, в условиях быстрой социальной трансформации конца XVI - первых двух третей XVII века, и прежде всего стремительной народной колонизации новых земель после завоевания Казанского и Астраханского ханств и распространения частной (де-факто во всяком случае) собственности на землю. Организации этих “атомов” социального пространства и способа вписывания их и их обитателей в макропространство, в глобальное пространство власти.
Государство Нового времени, опирающееся на структуру жестких макротехнологий, вступает в конфликт с государством, выстроенным по образцу и подобию “двора”, и преодолевает его. Думается, именно этого конфликта государства патриархального и совсем иначе организованного государства, государства, стремящегося стать империей, и не разглядели некоторые исторические мыслители, видевшие русские реалии несколько более архаичными, чем они были на самом деле.
А “домостройный” микросоциум, дом-двор, остается на протяжении столетий одним из немногих убежищ, где человек может скрыться от действия этих жестких технологий, пусть даже и под дланью патриархального отца - в прямом или переносном смысле слова. Как несколько позже подобным убежищем становятся иные дисциплинарные микроструктуры, речь о которых пойдет ниже.
Родовые признаки
Попробуем обобщить сказанное выше и перечислись родовые признаки дома-двора, не как хозяйственной единицы, а как микросоциума власти.
(1) Жесткая иерархия, выстроенная на основе таких базовых факторов, как власть и собственность. Это именно род субъект-объектной зависимости, власти как господства-подчинения, которая определяется формулами типа: “субъект А обладает властью над субъектом Б, если может заставить того сделать то, что последний никогда не сделал бы по своей воле”.
(2) Предельная централизация и минимум фигур, опосредующих власть домовладыки, властителя, господина.
(3) Физическое насилие или угроза применения такового как главное средство принуждения и обеспечения необходимого послушания и покорности.
(4) Наличие внутри данного микрокосма власти ряда очевидных, “грубых” дуальных оппозиций и конфликтов между составляющими их социальными субъектами/объектами: мужчины - женщины, господин - слуги, муж - жена, родитель (-тели) - дети и т. д.
(5) Закрытость по отношению к внешнему миру. Связь с внешним миром поддерживается главным образом через механизм сбора дани/налогов и отправление установленных макровластью повинностей и в процессе обеспечения элементарных жизненных потребностей (включение в рынок, покупка продовольствия прежде всего).
(6) Присущее всем обитателям дома-двора сознание того, что иной тип отношений в данном микросоциуме невозможен и что прежде всего нет и не может быть альтернативы физическому насилию как инструменту отправления власти.
(7) Право наказывать, включая телесные наказания, но с изъятием права на казнь и пытки как прерогативы макровласти.
(8) Возможность удержать кабального, зависимого человека, слугу, челядина, холопа только угрозой его не-выживания за пределами данного микросоциума[45] (механизмы сыска складываются существенно позже, чем формируется данный архетипический микросоциум).
(9) Наличие в рамках данного микросоциума помимо измерения социального измерения родственного, семейной составляющей. Причем родственники часто являются одновременно и потенциальными наследниками. Это определенным образом модифицирует действие инструментов власти, в числе прочего, делая это действие более приемлемым, легче переносимым, нежели это могло бы быть в отсутствие этого компонента.
Угрозы структуре. Микро- и макро-
Следует отметить, что мир “Домостроя” неизбежно существует вне “большого пространства”, поскольку последнее, в сущности, еще не сложилось. Лишь после технологической революции (речь здесь, естественно, о технологиях власти ) конца XVI - первой половины XVII вв. это пространство стало оказывать постепенное эродирующее влияние на микроструктуры типа описанной в “Домострое”. Бегство крепостных и холопов, людей, жестко встроенных в систему дома-двора, становится серьезной угрозой для техноструктуры только с времен Ивана Грозного, после устранения геополитических препятствий на пути динамичного развития российской колонизации в восточном (Казанское царство), юго-восточном (Астраханское царство) и южном (Крымское ханство) направлениях. Власть окажется способной нейтрализовать подобное разрушительное влияние макропространства только при помощи утверждения жесткой макротехнологической структуры, основанной на локализации как основополагающей технологической операции.
Микросоциумы типа российского дома-двора существовали в период средневековья по всей Европе и организовывались, очевидно, сходным образом. Но в Европе постепенно, медленно, а с XVIII-XIX вв. быстрее утверждались дисциплинарные технологии; авторитарный дом-двор с присущими ему практиками непосредственного контроля, основанного на процедурах многоступенчатого наблюдения и дознания, и системой простых, лишенных символического компонента наказаний, не вписывался в формирующееся пространство гражданского общества. Традиционная авторитарная власть, основанная на внеправовых, патерналистских началах, подвергалась эрозии. В России же после “великого запустения” 70-х годов XVI века и Смуты, напротив, происходит ужесточение технологической структуры, закрепощение крестьянства, усиление произвола хозяина в отношении холопов, “дворовых людей” и наконец - фактическое и юридическое уравнение в статусе крепостных крестьян и холопов. В значительной степени это явилось отражением специфики российского пространства власти: глобальная локализация населения, осознававшаяся властью как насущная необходимость, как условие сохранения целостности российского пространства власти и самосохранения, не могла осуществляться иначе, как посредством создания системы микрокосмов и локусов, адекватных глобальным технологиям и глобальным задачам. В несколько измененном виде система жизнеустроения, описанная в “Домострое”, сохраняется даже в XIX веке (вспомним здесь “Пошехонскую старину” М.Е.Салтыкова-Щедрина, отразившую реальности 30-50-х годов XIX века, так называемую “николаевскую Россию”).
Иными словами, то парадоксальное равновесие между властью на макроуровне, проявляющей себя в качестве негативной санкции, и властью на микроуровнях социальности, где она, эта власть, определяет себя в качестве санкции позитивной, состояние, констатированное М.Фуко и названное В.А.Подорогой “основным парадоксом теории Фуко”[46], нарушается. Метавласть вторгается в системы властных отношений, основанные на началах традиционной власти, подчиняет их жестким макротехнологиям, вписывает их в глобальное пространство власти, порой разрушает их.
Баланс между компонентами самой машины власти, с одной стороны, и этой властью и обществом - с другой, теряется; властные технологии утрачивают необходимое для развития и устойчивости общества типологическое многообразие, становятся однотипными и ведут систему, которую они формируют, к тотальности. Реальностью становится гипертрофия властных технологий и на макро-, и на микроуровнях.
2. Церковь и секта
Для понимания механизмов действия власти на микроуровне чрезвычайно важны труды М.Вебера, в особенности работа “Протестантские секты и дух капитализма”. Это, разумеется, не означает, что Вебер анализировал микрокосмы того типа, который наиболее характерен для российского пространства власти. Скорее наоборот - он имел дело с системой микрокосмов, явившейся порождением колонизации американского типа, которая, как не раз писал об этом автор[47], принципиальным образом отличалась от колонизации российской. Исследуя американские реалии и сравнивая их с реалиями европейскими, немецкий ученый выделял два идеальных типа, две модели организации, предполагающих два различных способа организации дисциплинарного пространства: церковь и секту (в ряде случаев он заключает эти слова в кавычки - “церковь” и “секта”, подчеркивая тем самым условность терминологии).
Секта - это волюнтаристское объединение, то есть объединение, присоединение к которому осуществляется по воле индивида, желающего в него войти, и членов объединения, готовых его принять. Это социум, стянутый прежде всего не авторитарной дисциплиной, а дисциплиной этической. Или, по-другому, не дисциплиной наказания, а дисциплиной потенциального отлучения, исключения.
Однако Вебер не только анализирует систему дисциплинарного воздействия, характерную для американских протестантских сект и отличающую ее от дисциплины церковной; он также выстраивает ряд, включающий в себя объединения, организованные по принципу церкви (средневековый ремесленный цех, армия или военные как своеобразная закрытая корпорация, корпорация студенческая и т. д.). Объединения иного род - секты, boy's club в школах, спортивные или какие-либо иные студенческие клубы в университетах, клубы деловых людей и т. п.
Структуры типа секты могли, по Веберу, существовать лишь на базе местных общин (то есть на микро- или, чаще, локальном уровне), а не каких-либо структур межлокального типа[48]; это было связано в немалой степени с принципом рекомендации и баллотировки как условия и способа приема в закрытые волюнтаристские организации. Но возможность присоединения/исключения предполагает существование определенной степени свободы индивида в пространстве власти, подразумевает установление определенных пределов локализующих его (индивида) технологий. Существование волюнтаристского принципа включения индивида в микросоциум или локальную общность того или иного рода означало помимо всего прочего, что индивид этот может относительно свободно перемещаться, что он не локализован в пространстве жестко и окончательно. Это, в свою очередь, является следствием волнообразной, децентрированной американской колонизации.
Напротив, колонизация от-центра , колонизация российского типа ведет к тому, что пространство организовывается через-центр , что предполагает локализацию населения возле точек или очагов власти, при помощи которых маркируется властное пространство. При этом структуры, типологически связанные с традиционной властью и с властью-принуждением и основанные на авторитарной дисциплине (изучением которых Вебер специально не занимался, а касался их, постольку поскольку это было необходимо ему для характеристики протестантских сект) могут существовать и на том уровне, который Вебер называет межлокальным , и на уровне локальном , местном. Иными словами, этот принцип организации может функционировать как в макросоциумах, так и в микросоциумах; микросоциумы этого типа иначе вписываются в пространство власти, нежели микросоциумы типа секты.
Вебера интересовала не столько власть, кратос , сколько специфическое этическое отношение к жизни, существовавшее в том или ином социуме, этос, в социологическом, а не философском понимании этого слова. Однако очевидно, что социумы, которые описывает Вебер, являются в то же время и микрокосмами власти; причем двум типам социумов соответствуют и два идеальных типа микрокосмов - назовем их “микрокосм-церковь “ и “микрокосм-секта “, - основанные на двух типах дисциплины - авторитарной дисциплине и дисциплине косвенного регулирования. Причем два названных выше принципа дисциплинирования не могут быть иерархизированы по принципу жесткости или интенсивности воздействия, ибо, как замечает Вебер, дисциплина внутри аскетических сект, осуществляемая самоуправлением общины, была “значительно более суровой, чем дисциплина какой-либо церкви”[49].
В России аналогом секты в веберовском смысле (возможно, следовало бы писать - “секты”, заключая слово в кавычки, ибо в русском языке это понятие имеет устойчивый негативный оттенок) как структуры социальной организации были разве что масонские ложи. Как заметил еще Н.А.Бердяев, “масонство было первой свободной самоорганизацией общества в России, только оно и не было навязано сверху властью”[50]. (Как известно государственная власть, не сразу, но в конечном счете начала борьбу с таким типом самоорганизации.)
В российскую же сельскую общину, эту, на протяжении столетий, основную структуру человеческого общежития, человек включался не по праву приема (“волюнтаристский” принцип), а по факту рождения. Войти в общину извне в ситуации общинной собственности на землю с регулярными переделами было практически невозможно.