Локальный уровень
Для микрокосмов “домостройного” типа весьма актуальны технологии власти, действующие на локальном уровне (наиболее типичная для России структура локального уровня - сельская община, объединяющая некоторое количество крестьянских дворов). Власть на локальном уровне практически не вмешивается во внутреннюю жизнь двора; если это происходит, то чаще всего по инициативе или наущению домовладыки, “большака”. Локальная власть - воплощенная, например, в сельской общине дореформенных времен в фигуре приказчика и, как совокупность процедур, прежде всего, процедур наказания, осуществляемая в конторе - регулирует поведение, опираясь на два основных рычага: во-первых, угрозу отдачи нерадивых, ленивых работников и вообще беспокойных, склонных к шумному, буйному поведению элементов в рекруты и, во-вторых, на регулярно осуществляемую практику телесных наказаний. Причем, сама возможность апелляции домохозяина к локальной власти по поводу поведения кого-то из своих домочадцев все с той же перспективой отдачи последнего в солдаты служит одним из наиболее действенных рычагов нормализации внутри микросоциума.
Следует отметить поразительное, по сравнению с практикой метавласти, однообразие форм наказания в локальном пространстве: например, в одном из имений князей Гагариных в Тамбовской губернии порка розгами применялась в качестве наказания в 97,8% случаев (в 6% случаев она сопровождалась более тяжким, “позорящим” наказанием - выбриванием половины головы и бороды[31]). Розги были главным наказанием как за упущения по работе, производственные провинности, так и за самое распространенное уголовное преступление - воровство.
Только в 0,1% случаев нарушитель (или преступник) брался под арест, передавался официальным властям[32] и мог, таким образом, оказаться в тюрьме или на каторге.
Такое своеобразное разведение микро-, макро- и локальных технологий, параллельное существование техноструктур на локальном, микро- и макроуровнях, в каком-то смысле раздвоение технологической машины становится возможным вследствие закрытости как городского, так и сельского микрокосма и предельной изоляции его от внешнего мира, от глобального социального пространства, наконец, по причине сведения числа контактов с этим миром и выходов в окружающее пространство лишь к безусловно необходимым (в частности, “Домострой” предписывает максимальное ограничение контактов домочадцев и слуг).
“Домостройный” микрокосм иерархизирован весьма жестко и при этом предельно просто. Иерархия - простая, “короткая”, каждый находящийся внутри микрокосма подчинен напрямую хозяину, господину, государю . Это своего рода калька организации российского звездоподобного пространства власти . Что же касается иерархии людей по отношению друг к другу, то в “Домострое” она едва намечена - определяющей является унификация всех обитателей этого закрытого микропространства по отношению к домохозяину. Изменение статуса и степени зависимости возможно только в результате добровольного акта “государя”; так, Сильвестр в наставлении сыну (вошедшем в так называемый сильвестровский список “Домостроя”) пишет о том, что “рабов своих всех освободил я и наделил их, а иных из рабства выкупил и на свободу пустил я...”[33]. Но эта воля могла осуществляться и осуществлялась в пределах установившейся технологической структуры: практика освобождения холопов/дворовых людей и обращения их в зависимых крестьян по завещанию (духовной грамоте) владельца была широко распространена в России, особенно в период Московской Руси[34]. И эта практика - если не поголовное освобождение холопов после смерти их владельца, то, во всяком случае, просмотр, а часто и пересмотр соответствующих, фиксирующих отношения зависимости, документов - была необходимым элементом функционирования техноструктуры, до известной степени “безличным”, “автоматическим” способом переиерахизации и переорганизации микро- и локального пространства власти. Несмотря на то, что духовные грамоты имели реальных авторов и содержали хотя и стандартные, но притом достаточно нюансированные распоряжения, механизм в целом до известного момента действовал неумолимо, приспосабливая к себе волю и намерения лиц, которые отдавали соответствующие указания.
“Домострой” рисует не только жесткий авторитарный микросоциум - он воспроизводит структуру микрокосма патерналистского. Домовладыка является отцом и проявляет отеческую заботу не только о своих детях - в известном смысле он осуществляет отеческую опеку всех включенных в микропространство людей. Отношение всех включенных в структуру дома-двора людей к господину/государю также не может быть чисто деловым - оно должно быть личным. Домохозяин взыскует не только хорошей службы и исполнения обязанностей, он взыскует уважения, любви, преданности, но в первую очередь страха: необходимо, чтобы дворовые люди “были бы в уважении и страхе и всегда под присмотром”[35].
Но подобная система присмотра - не паноптична. Метавласть того типа, в рамках которой существует идеал “Домостроя”, мало интересуется тем, как устроено непосредственное жизненное пространство подданных; это пространство - лишь резервуар, из которого власть черпает свои ресурсы. Эта власть не ставит своей задачей манипулирование индивидом везде, включая и его непосредственное жизненное пространство, она не стремится проникнуть во все складки и зазоры социальности. Власть как бы передоверяет функции контроля за жизнедеятельностью индивидов центральной фигуре авторитарно организованного микрокосма (или, если речь идет об элементарной локальной общности, - фигуре назначенного ею распорядителя-приказчика). Эта фигура не является персонализацией прямого взгляда власти - это скорее агент, который управляет, опираясь не на непосредственную визуальную информацию, а на процедуры дознания . Соответственно, и поведение индивидов, включенных в контролируемое властью микропространство, регулируется не посредством дисциплинарных практик, постоянного дисциплинарного тренинга, насаждения механической, едва ли не автоматической дисциплины, а прежде всего путем наказания или постоянно существующей возможности наказания. “Дом”, изображенный в “Домострое”, организован предельно просто - но при этом он не прозрачен.
Пределы действия социальной модели
Следует четко определить рамки и пределы существования социальной модели, основой и образцом которой является дом-двор. Эта модель, очевидно, является исторической или, если угодно, исторически преходящей, но никак не универсальной. Причем, она оказывается исторически преходящей, и если мы говорим о микроструктурах (хотя здесь хронологические рамки ее бытия чрезвычайно широки), и если мы рассматриваем способы организации государственной власти на Руси. Между тем ряд весьма значительных исторических мыслителей полагал, что дом-двор представляет собой своего рода прообраз на микроуровне структуры русской государственности, по сути дела, определивший ее особенности и параметры. Так полагал, например, известный русский историк, правовед и публицист К.Д.Кавелин. Последний весьма тщательно изучал такую структуру, как дом-двор, и ее роль в истории Руси/России. “Дом или двор… - писал Кавелин, - представляет человеческое общество, поселенное на известном месте, состоящее из членов семьи и домочадцев и подчиненное власти одного господина, домоначальника. В этой социальной единице заключаются, как в зародыше, зачатки всех последующих общественных отношений: и семья, и рабство, и гражданское общество, и государство”[36].
Воспользовавшись тем, что электронные носители информации не предъявляют столь жестких требований к объему текста, как традиционные, “бумажные”, приведем еще несколько цитат. “Собственно говоря, переход от удельной системы к государственному единству был возвращением в государственной сфере к первоначальному типу двора или дома. Во время уделов княжества обратились в имущество князей, которое они делили между членами своего семейства, покупали, продавали. С Дмитрия Донского начинает вырабатываться ясное представление о государственном единстве и о единстве государственной власти, вследствие чего часть, достававшаяся великому князю, становится все больше, а части прочих князей все меньше. С Ивана III все владения переходят в руки одного государя, а остальным князьям достаются ничтожные уделы. Итак, можно сказать, что с этого времени в государственной жизни Великороссии начальный тип дома или двора восстановляется во всей своей первоначальной чистоте и остается господствующим до Петра Великого”[37].
Возникновение крепостного права Кавелин также выводит из исследуемой нами микроструктуры: “Так называемые патриархальные отношения между владельцами и их крепостными вытекали из того, что основанием крепостного права служил начальный тип великорусского общественного быта - дом, или двор. Такой характер сохранило у нас крепостное право, у большинства владельцев даже до позднейшего времени, не успев получить ни строго юридического, ни строго экономического характера, как, например, в Польше и западных губерниях”[38].
И еще раз та же самая мысль о генезисе крепостного права, высказанная чуть по-иному: “Такое стремление каждого землевладения, каждого ведомства, каждого особого управления замкнуться в особую единицу, составить особое целое, с полною властью над принадлежащими к нему лицами, характеризует великорусский быт в течение всего московского периода и получило полное развитие в малейших подробностях гражданской и государственной жизни в XVII веке. Следовательно, крепостное начало было в то время, можно сказать, основанием всей нашей общественности, а это начало прямо вытекало из первообраза великорусского быта - двора, или дома”[39].
И наконец, размышления историка о сущности русского государства: “Глубокий смысл московских государственных и общественных порядков тот, что в них осуществилось государство, в формах, вполне доступных и понятных великорусскому народу. Как был устроен частный быт, точно так же было устроено и все государственное здание. Домашняя дисциплина послужила образцом для дисциплины общественной и государственной. В царской власти, сложившейся по типу власти домовладыки, русскому народу представилась в идеальном, преображенном виде та же самая власть, которую он коротко знал из ежедневного быта, с которой жил и умирал”[40].
Справедливости ради надо сказать, что Кавелин отнюдь не идеализировал “домостройное” государство, а временами просто выказывал очевидное к нему отвращение. Так, в 1864 г. он, объясняя своей постоянной корреспондентке баронессе Э.Ф. Раден содержание читанных им в Берлине исторических лекций, писал: “Главные мысли были вот какие: русское государство было создано великорусским племенем… Оно раздавило личность на всех общественных ступенях и тем сделало возможным государство. Тип его - власть вотчинника и домохозяина. Этот тип проведен с страшной, убийственной последовательностью через весь быт, сверху донизу. К концу ХVII века этот тип развился вполне, в полной красе своего безобразия”[41].
Симптоматично, но спустя столетие после Кавелина очень близкие взгляды (в смысле понимания природы русского государства и своеобразной трансляции вотчинных технологий на государственный уровень) высказал американский историк, а в определенный промежуток времени и политик Ричард Пайпс. По убеждению Пайпса, “русское государство вышло из княжеского поместья”[42]. “Превращение России в вотчину своего правителя заняло два столетия. Процесс этот начался в середине XV в. и завершился к середине XVII в.”[43].
Безусловно, аналогия организации дома-двора как структуры власти и русского государства, где власть и собственность сосредоточены в руках одной доминирующей фигуры, великого князя/царя/императора, напрашивается. И рассуждения и обобщения Кавелина и тех, кто смотрел на русскую историю сходным образом, вполне оправданны, если мы говорим о русской истории определенного периода . А именно, о русской истории до середины - конца второй трети XVII в., когда складывается система закрепощения и всеми присущими ей механизмами сыска и государство обретает новое качество и новые параметры. С этого момента это уже не просто “вотчинное государство”, а, если хотите, вотчинное государство с прививкой монгольских технологий власти и системой постмонгольских автохтонных технологий (предельно жесткая и относительно эффективная локализация населения и сыск), стремительно созданной в период с конца XVI в. до конца второй трети XVII столетия [44]. О чем, кстати, вполне внятно пишет тот же Пайпс. Да и в доимперский период тотальная, безраздельная власть государя, владыки своей земли и повелителя своих людей, - скорее, калька монгольского ханата , нежели проекция отношений, существовавших в автохтонных микростурктурах.