Двор, дом-двор в средневековой России - предельно закрытый микромир. “По нравственным понятиям века, - писал Н.И. Костомаров о нормах и обычаях XVI и XVII столетий, - честный человек должен был стараться, чтобы никто того не слыхал, не видал, что у него делается во дворе, и сам не пытался узнавать, как живут в чужих дворах. Все в доме и кладовых хранилось под замками. Многое известно было одному только хозяину, как, например, деньги, которые почитались драгоценнее вещей; так что многие держали их не иначе как зарытыми в земле, а иные отдавали на сохранение в монастыри…”[17].
Для людей, существующих в рамках этого типа микрокосма, практически не существует пространства за его пределами. Они зависят только от технологической структуры, существующей внутри микрокосма, зато зависят всецело - ей нет противовесов, пространство власти здесь однородно и не дифференцировано. Обитатели подобного микрокосма локализованы. Подобный микрокосм - не частица макропространства и даже не часть “социального” локального пространства - он самодостаточен, замкнут, и для индивидов, помещенных в него, нет жизни за его стенами.
Этот микрокосм власти предельно авторитарен: он построен на началах прямой, ничем не опосредованной личной зависимости, которая отчасти закреплена юридически (фиксация холопского состояния, долгового рабства, прикрепления крестьянина к земле), но при этом следствия этой зависимости могут быть юридически не регламентированы, и права хозяина, домовладыки , “государя “ соответственно не ограничены ничем, кроме традиции, норм обычного права и здравого смысла эпохи.
Власть домовладыки над его домочадцами была практически не ограниченна ни нормами права, ни обычаем. Со слугами, челядью, холопами господа обращались деспотически, констатирует Костомаров. Нередко случалось, что господин насиловал женщин, не считаясь с их замужним положением, растлевал девиц, даже убивал людей из своей дворни, - все ему сходило с рук. Самые слуги, пишет историк, не имели понятия, чтоб могло быть иначе, и не оскорблялись побоями и увечьями. “У русских, - с горечью замечает Костомаров, - было понятие, что служить следует хорошо тогда только, когда к этому побуждает страх, - понятие, общее у всех классов, ибо и знатный господин служил верою и правдою царю, потому что боялся побоев; нравственное убеждение вымыслило пословицу: за битого двух небитых дают. Самые милосердые господа должны были прибегать к палкам, чтоб заставить слуг хорошо исправлять их обязанности: без того слуги стали бы служить скверно”. Произвол господина, полагает Костомаров, удерживался только тем, что слуги могли от него разбежаться, притом обокравши его, а другие могли не пойти к нему в кабалу.
Система наказаний
Соответственно, система взаимоотношений внутри микросоциума, и в частности система наказаний, основывается на традиции и здравом смысле господина, домовладыки. Именно наказание, наряду с традицией, рассматривается здесь как основное средство воспитания, обучения и, следовательно, поддержания технологической структуры.
Наказание локализовано на теле. “Наказывай сына своего в юности и успокоит тебя в старости твоей и придаст красоты душе твоей; и не жалея бей ребенка: если прутом посечешь его, не умрет, но здоровее будет, ибо ты, казня его тело, душу его избавляешь от смерти”[18]. “Любя... сына своего, увеличивай ему раны, и потом не нахвалишься им; наказывай сына своего с юности и порадуешься на него потом в зрелости, и среди недоброжелателей сможешь им похвалиться, и позавидуют тебе враги твои”. “И не дай ему воли в юности, но сокруши ему ребра, пока он растет, и тогда, возмужав, не провинится перед тобой и не станет тебе досадой, и болезнью души, и разорением дома, погибелью имущества, и укоризною соседей, и насмешкою врагов, и пеней властей и злою досадой”[19].
Физическое воздействие кодируется в “Домострое” словами “учить”, “поучить”; тем самым акцентируется слитность, нераздельность процессов наказания и воспитания, а также нераздельность воздействия на тело и душу: “учеба” преобразует и направляет и тело, и ум одновременно. Наказание, по “Домострою”, - долг и необходимость государя/домовладыки, необходимая составляющая процесса воспитания, небрежение которой развращает воспитуемых; государь наказывает не из мести, не из каприза, а по долгу и исходя из пользы самого подвергаемого наказанию индивида. Наказание “по необходимости”, “по долгу” подразумевает и соответствующие отношения наказующего и наказуемого (“накажи, но не гневайся”); в этом смысле характерна рекомендация не учить жену на глазах у посторонних, а поучив, приласкать. Или: “А слуг и детей, также смотря по вине и по делу, наказать и посечь, а наказав, пожалеть...”[20].
Наибольшая вина, по “Домострою”, ложится на того, кто упорствует в непослушании, не испытывает должного страха перед домовладыкой и возможным наказанием. “Но если слову жены, или сына, или дочери слуга не внимает, и наставление отвергает, и не послушается, и не боится их, и не делает того, чему муж, или отец, или мать учат, тогда плетью постегать, по вине смотря, а побить не перед людьми, наедине поучить...”[21]. Вместе с тем, “Домострой”, не ставя под сомнение необходимость телесных наказаний и поддержания страха перед возможным наказанием, ставит пределы в этом воздействии на тело наказуемого (“И за любую вину ни по уху, ни по глазам не бить, ни под сердце кулаком...”), а также устанавливает корреляцию между тяжестью проступка и суровостью кары: “Плетью же в наказании осторожно бить, и разумно и больно, и страшно и здорово, но лишь за большую вину и под сердитую руку, за великое и за страшное ослушание и нерадение, а в прочих случаях, рубашку содрав, плеткой тихонько побить, за руки держа и по вине смотря...”.
Логика нормотворчества, как юридического, так и бытового, основанного на традиции, такова, что запрещение какого-либо действия ясно говорит о распространенности этого действия. То есть если учитель нравов учит не бить, например, по глазам, то, вероятно, такая практика не только имела место, но была распространена.
Костомаров рисует картину еще более жестких и беспощадных отношений внутри этого закрытого от внешнего мира микросоциума, прежде всего внутрисемейных, отношения мужа к жене. Все иностранцы, бывавшие на Руси, пишет он, поражались избытком домашнего деспотизма мужа над женою. Женщина считалась существом ниже мужчины и в некоторых отношениях нечистым; таким образом, женщине не дозволялось резать животное: полагали, что мясо его не будет тогда вкусно. Печь просфоры позволялось только старухам. В известные дни женщина считалась недостойною, чтоб с нею вместе есть. Самые благочестивые люди были того мнения, что родителям следует бить почаще девиц, чтобы они не утратили своего девства[22].
Русская женщина, полагает Костомаров, была постоянною невольницею с детства до гроба. “Обращение мужьев с женами было таково: по обыкновению, у мужа висела плеть, исключительно назначенная для жены и называемая дурак; за ничтожную вину муж таскал жену за волосы, раздевал донага, привязывал веревками и сек дураком до крови - это называлось учить жену; у иных мужьев вместо плети играли ту же роль розги, и жену секли, как маленького ребенка, а у других, напротив, дубина - и жену били, как скотину. Такого рода обращение не только не казалось предосудительным, но еще вменялось мужу в нравственную обязанность. Кто не бил жены, о том благочестивые люди говорили, что он дом свой не строит и о своей душе не радит, и сам погублен будет и в сем веке и в будущем, и дом свой погубит”.
Н.И.Костомаров, человек весьма прогрессивных взглядов, критикует ограниченность, лицемерие “Домостроя” и изложенных в нем правил жизнеустроения и поведения. ““Домострой” человеколюбиво советует не бить жены кулаком по лицу, по глазам, не бить ее вообще железным или деревянным орудием, чтоб не изувечить или не допустить до выкидыша ребенка, если она беременна; он находит, что бить жену плетью и разумно, и больно, и страшно, и здорово”. Эти нравственные правила проповедовалось православною церковью, и самим царям при венчании митрополиты и патриархи читали нравоучения о безусловной покорности жены мужу. “Привыкшие к рабству, которое влачить суждено было им от пеленок до могилы, женщины не имели понятий о возможности иметь другие права и верили, что они в самом деле рождены для того, чтоб мужья их били, и даже самые побои считали признаком любви”.
При всех вариантах нормализация в рамках микросоциума этого типа не осуществляется посредством наказания, предполагающего смерть: казнь во всех системах власти - это привилегия и функция макровласти.
В “Домострое” утверждается принцип: раскаяние смягчает тяжесть наказания: “поклонны главы мечь не сечет, а покорно слово кость ломит”[23]. Именно отсюда, из этой технологической архаики, идут корни многих более поздних, облеченных в совершенно иную форму, явлений, вплоть до (как это ни покажется парадоксальным) так называемой “большевистской самокритики” (в наиболее одиозных своих проявлениях практически превращающейся в автодонос[24]). Повиниться перед властью, воплощена ли эта власть в фигуре домовладыки или в карательных структурах жесткого авторитарного или тоталитарного режима, - значит признать право этой власти на наказание, легитимировать ее, поддержать действующий в непрерывном режиме механизм ее самовоспроизводства.
Домовладыка и внешняя власть
Внутри “домостройного” микрокосма “внешние”, “большие” технологии власти, макротехнологии практически не проявляют себя. Некая существующая за пределами микрокосма власть лишь обозначается - ей, этой власти, говорит автор “Домостроя”, нужно подчиняться беспрекословно, ибо “кто противится властителям, царю и князю и всякому вельможе и клеветою и лукавством вредит, тот божию повелению противится”[25]. “Царя бойся и служи ему с верою, и всегда о нем бога моли, и тем паче не лги ему, но с почтением правду ему говори, как самому богу, и во всем повинуйся ему”[26]. Но наставляет “Домострой” все-таки тому, как следует обеспечивать подчинение домочадцев авторитету домовладыки, власти “ближней”, а не “дальней”, высшей, государевой.
К высшей власти апеллируют лишь тогда, когда некто - крепостной, кабальный, зависимый “человек” - самочинно вырывается из микрокосма; чаще всего такого рода обращения вызваны бегством холопов, дворовых людей. Смысл подобных обращений заключается в том, что домохозяин, “государь”, по своему разумению и в соответствии с традицией обустраивающий свое непосредственное жизненное пространство и определяющий систему отношений с находящимися в этом пространстве людьми (за которых он считает себя ответственным ), обращается к власти тогда и только тогда, когда эти вверенные ему люди выходят из тех узких пределов, в которых работает технологическая машина, обрисованная в “Домострое”. Некто, ощущающий себя центром микрокосма, или просто некто, в зависимости у которого находятся другие люди (“дворовые”), апеллирует к системе макротехнологий, прежде всего тех, которые обеспечивают локализацию индивида в пространстве власти, и одновременно снимает с себя ответственность за дальнейшие действия вышедших из-под его контроля людей[27]. (В этом отношении акт челобития сходен по своему смыслу с занимающей одно из ключевых мест среди практик католицизма исповедью - ведь и психологический эффект исповеди, как это отметил в свое время М.Вебер, сводится к освобождению индивида от ответственности за свое поведение[28].)
Но есть и альтернатива поиску беглых - это прием холопов и зависимых людей, сбежавших от других хозяев и, конечно, похолопление, обращение в положение зависимого человека свободных людей, не имеющих средств для жизни и самостоятельного существования. “Русские не ценили свободы и охотно шли в холопы, - с горечью пишет Костомаров. - В XVII веке иные отдавали себя рубля за три на целую жизнь. Получив деньги, новый холоп обыкновенно пропивал их и проматывал и потом оставался служить хозяину до смерти. Иные же, соблазнившись деньгами, продавали себя с женами, с детьми и со всем потомством. Иногда же бравшие деньги закладывали заимодавцу сыновей и дочерей, и дети жили в неволе за родителей”.
Будучи микросоциумом, выстроенным и организованным по чрезвычайно жестким правилам, дом, дом-двор, как это ни парадоксально, одновременно служит индивиду защитой, является убежищем, определенной гарантией от неконтролируемого вторжения в жизнь индивида разрушительных внешних сил. Однако изолированный микросоциум, тот же дом-двор, если речь о дворе обычного человека, подобную защиту в полной мере гарантировать не может. Эта защита является также функцией некоторого объединения микроструктур в структуру, хотя и остающуюся принадлежностью микромира, но существенно более крупную и устойчивую.
Здесь следует сказать об институте круговой поруки . Нередко высказывается мнение, что круговая порука - это инструмент обеспечения интересов власти, землевладельцев или, как принято было выражаться в советское время, эксплуататоров. И это, конечно, очевидная и справедливая мысль. Но круговая порука была одновременно и средством обеспечения интересов слабых и уязвимых элементов территориальной общности. В частности, она гарантировала их выживание, в том числе и выживание физическое, в том случае, если они оказывались не в состоянии собрать и выплатить наложенные на них дань/подати/налоги.
Уже монголы, следую китайскому образцу[29], объединили отдельные домовладения, связанные круговой порукой, обязанностью уплаты дани, выполнения различных других повинностей и поставки рекрутов, в “десятидворки” и “стодворки”, создав весьма стройную фискально-административную систему, главой которой был великий баскак владимирский[30].
И эта общинная система, этот механизм круговой поруки, эта технология власти просуществовала в России вплоть до столыпинской реформы, являясь на протяжении большей части своего исторического бытия серьезным тормозом развития в российском пространстве власти.