Обратимся к исследованиям мифологических верований реально существовавших мерян и других финно-угров с целью выявления «границ той или иной народно-поэтической вселенной» [Осокин, 2013], в пределах которых разворачивается вымысел автора.
Доподлинно известно, что у мери - исконных обитателей Верхнего Поволжья - был распространён уникальный обряд погребения, очень схожий лишь с обрядом на Аландских островах на Балтике, где жилы скандинавы и финны: в курганах IX-XI вв., помимо украшений, оружия, посуды и жертвенной пищи, были найдены также глиняные кольца и амулеты в виде медвежьих лап. Медведь почитался во всех местностях, обитателем которых был: подвески из клыков медведя и останки настоящих медвежьих лап - распространённая находка в погребениях в Северной и Восточной Европе эпохи раннего Средневековья. Бытовали верования, что умершему могут понадобиться лапы медведя, особенно - когти, в потустороннем мире: с их помощью он сможет забраться на Мировое дерево, достигнув, тем самым, загробной обители. В 1970 году в одном из ярославских курганов археологами был найден не амулет, а подлинные останки медвежьей лапы, на пальце которой было серебряное кольцо; находка эта была обнаружена рядом с останками девочки 11-13 лет. Предположительно, это следы архаического обряда медвежьей свадьбы, выстроенного по мифологическому сюжету о замужестве девушки и медведя: почившие в отрочестве (до наступления половой зрелости) становились злыми духами, и чтобы оградить живых от опасности прихода покойницы в облике демона, девочке подбирали подходящего лесного «жениха» [Петрухин, 2005, с. 70-74].
Этот обряд настоящих мерян отличен от похоронного ритуала, выдуманного Осокиным, и мы ещё вернёмся к нему, пока отметим единственно то, что он подтверждает некоторые аспекты мифологических воззрений финно-угров: их веру в посмертное существование и представления об опасности, которую умершие могут нести живым. По Осокину, у большинства мерян существует лишь переход в небытие, и только в отношении утопленников существует представление о посмертной судьбе - их инобытие как растворение в природе отсылает нас к пантеизму: «мы не верим в жизнь после смерти и только утонувшие продолжают жить - в воде и вблизи от берега»; «утонешь - так утонешь. Станешь жителем берегов и воды. не утонешь - так будешь сожжен или закопан - и навсегда исчезнешь».
Предание тела умершей героини «Овсянок» сожжению отсылает нас к различным верованиям, связанным со стихией огня. Многим финно-угорским народам - обским уграм, эстонцам-сету, мордве, води, ижоре - был известен следующий обычай: на обратном пути с мест погребения разжигать костёр и перепрыгивать через него: делалось это, для отпугивания смерти, чтобы она «не липла» [Петрухин, 2005, с. 115]. У марийцев роль огня как посредника между посюсторонним и потусторонним мирами и почитание этой стихии явлено в разведении костров возле могил, в обрядовом согревании рук в печи после похорон (т.н. «очищение огнём») и т.д. [Яфаева, 2014, с. 11]. Также у некоторых финно-угорских народов существовал обычай, согласно которому на поминках один из старших родственников умершего должен изображать его (описание данного обряда можем увидеть в рассказе Дениса Осокина «Осылай», входящим в цикл «Небесные жёны луговых мари»19): родственника обряжали в какие-либо из вещей покойного, отдавали ему почести, он давал наставления и советы живым, а затем срубал во дворе дома ветку (ветвь здесь символизирует Мировое древо и в погребальных церемониях знаменует дорогу в инобытие), разводил вкруг ветки небольшой костёр, через который трижды проходили живые, чтобы смерть не пристала к ним [Петрухин, 2005, с. 395].
Таким образом, мы видим, что огонь для финно-угров - стихия очищения, отгораживания от смерти, стихия, посредством которой граница между миром живых и миром мёртвых становится непроницаемой. Сожжение тела умершей жены Мирона - Татьяны (см. изображение 4.1) - это тоже, своего рода, разобщение живых и мёртвых.
В дороге, проделанной к месту сожжения, муж умершей вверяет Аисту самое сокровенное их супружеской жизни: «он то молчал - то рассказывал мне о жене разные эротические подробности. так у нас принято. не обязательно хоть и. рассказывать о любимом - пока тело его еще не сгорело - то что приличный человек никогда не скажет посторонним покуда любимый жив. но над умершим можно - ведь лицо рассказчика от этого становится светлей». Такие рассказы об ушедшем любимом и близком человеке у осокинских мерян зовутся «дымом», рассказывать так - значит «дымить». По окончании наполненного поэзией и древностью обряда погребения герои платят за ночь любви двум девушкам: «это ведь тоже реки - женские живые тела. уносят горе - и утонуть в них можно». Таким образом, «живая» - в отличие от эротических рассказов о мёртвой Танюше - эротика связывается в сознании героев всё с той же священной водной стихией. На следующий день Мирон Алексеевич бросает в Волгу своё обручальное кольцо. Обратный путь героев оборачивается их смертью, но смертью в воде: выпущенные сновать по салону автомобиля овсянки пускаются целовать глаза водителю - машина падает в реку с моста.
Вода является первопричиной, исходным элементом всего живого и средой всеобщего зарождения в различных мифологиях. Омовение как ритуал приравнивается к полному обновлению, возвращая человека в состояние первоначальной чистоты, появления на свет (например, символика таинства крещения в христианстве). Будучи связанной с образами богинь любви (Афродиты, Иштар и т.п.), вода является выразителем эротического начала. В то же время она может олицетворять опасность и даже смерть как вместилище чудищ, обитающих в водной бездне (мотив Ионы). Такое объединение в метафорике воды темы плодородия с темой смерти нашло отражение во многих мифологических традициях в виде образов живой и мёртвой воды.
Несомненно, в мифологиях финно-угров вода также занимает очень важное место. Средний мир мифологической Вселенной, согласно финно- угорским верованиям, окружён водами Мирового океана. Сотворение мира водоплавающей птицей-демиургом (космогонический сюжет, характерный для многих финно-угорских народностей; подробнее будем говорить о нём в параграфе работы, посвящённом орнитологическим мотивам в творчестве Дениса Осокина) также связано с водами начального океана, ныряя на дно которого, птица достаёт Землю. В мифах финских народов Земля помещена на рога громадного быка, который подымается из вод Мирового океана, опираясь на рыб. В представлениях коми, обских угров и ненцев в первобытные времена по Земле ходил мамонт, и под грузом его тела прогибалась земля, а следы его лап, заполняясь водой, превращались в русла рек (коми, знакомые с библейской легендой о потопе, говорят, будто мамонт мог спастись, только не уместился на Ноевом ковчеге); зверь плыл по водам, но птицы садились ему на бивни потопили его, что послужило причиной исчезновения мамонтов. Саамское предание о небесной свадьбе (подобные мифы бытуют у балтов и финнов) повествует о противостоянии Солнца и Луны и о битве стихий: за Солнце вступаются Земля и горы, свет, люди, домашние (полезные) животные, олени и птицы (олени, лоси и птицы - извечные герои космогонических мифов финно-угров), на защиту Луны встают вода, загробные духи, дикие звери, тени, северное сияние; саамы верили, что и Солнце, и Луна на время полярной ночи погружались в морские пучины - таким образом, воду относили к «тёмной стороне» мироздания. Поверия финно-угров повествуют, что несчастия нередко настигали девушек, когда те ходили по воду: эта стихия одновременно несла и очищение, и опасность, являя собой границу миров; у любой реки или колодца девушка могла повстречать суженого или стать жерствой похищения (как саамская лунная дева Акканийди, которую выкрал когда-то медведь). Удмурты верили, что молодая женщина должна бросать в реку или прорубь монету, хлеб, масло, нашёптывая заклинание, - тогда вода не будет пугать её, вумурт (водяной у удмуртов) не схватит её, а Вукузё (также водяной) не пошлёт хворей; чтобы наполнить жизнь счастьем, нужно приносить с моления полные ведра воды. У финнов и карелов против действия исходящей от покойников калмы - злотворной силы, олицетворения смерти - направлены многочисленные заговоры, среди которых есть и обращения к воде как к древнейшей стихии первотворения: «Ты, вода, созданье Божье,/ Старшая ты между братьев,/ Первая среди живущих!/ Если зло ты сотворила,/ Ты явись признать деянье,/ Вылизать явись больного,/ Зло свое приди поправить» [Петрухин, 2005, с. 95].
Это обращение финно-угров к стихиям воды и огня с целью ограждения и защиты живых от опасностей, которые несёт им сила смерти, может быть распространено и на выдуманный погребальный обряд Танюши Овсянкиной: осокинские меряне жгут тела близких и поверяют их прах воде, замыкая таким образом границу, отделяющую живоё от мёртвого.
В то же время жизнь после смерти, приравниваемую к бессмертию, обретают лишь те из осокинских мерян, кого река отбирает для себя, то есть утопленники. Это обращение писателя к традиции ритуального омовения (в христианстве - крещения), знаменующего перерождение, обращение к мотиву живой воды как возрождающей силы. Мотив этот присутствует и в мифологии финно-угров. Например, в эпических песнях мордвы упоминается живая вода (эрика ведь), воскрешающая мёртвых; добыть её можно лишь в преисподней, куда отправляются, обернувшись птицей (схоже с шаманскими мифами) [Там же, с. 391]. У Осокина проводниками героев к обретению «живой воды» - бессмертия - также являются птицы - овсянки. Отметим, что сакрализация водной стихии подчёркнута и в других произведениях Осокина: так, герой повести «Ветлуга» бросает в реку с моста угощение со словами: «добрый хозяин реки ветлуги - живущий под мостом - здравствуй - другом нашим будь - не сердись на нас - в этом твоем любимом городе у твоей реки разреши нам долгую жизнь - долгую и счастливую..»; герой рассказа «Утка на барабане» пишет любимой: «надо здороваться с реками! всегда - и со всеми. жить значительно легче тогда. видишь реку - сразу же с ней поздоровайся. если встречаешь одну и ту же в течение дня - все равно здоровайся каждый раз. увидишь как все улучшится»; а в «Снежных подорожниках» есть подробные инструкции и рекомендации по совершению ритуалов, связанных с устьями рек: «все устья рек - это свадьбы. бесконечные - лучшие на земле. в своем устье любая река превращается в невесту или в жениха. <…> умный правильный человек который хочет прожить на земле как можно дольше - может даже соревноваться с самим собой: сколько речных свадеб сумел посетить в этом году <…>. на свадьбы ездят с подарками - вы и будете таким подарком брачующимся рекам. а они угостят вас щедро. на эти свадьбы надо брать детей. привозить и показывать - чтобы дети подпрыгивали, раскрывали глаза, становились выше и глубже. на свадьбах возможны ритуальные бесчинства и временное разрывание социальных договоров. ну с этим - как захотите. только постарайтесь не обижать никого. ведь сделанного - не воротишь…».
Попробуем проследить, как воспринимается путешествие героев «Овсянок» христианским религиозным сознанием. С позиций христианского сознания мы наблюдаем последовательность нарушений установленного порядка и закономерное наказание: скорбь по умершей обращается разгулом, безмолвие траура - разговорами о самом интимном, и за такое несоблюдение законов таинства смерти героев ожидает внезапная гибель. Но в «Овсянках» показано иное приятие смерти, непостижное современному мировосприятию с его этикой. С позиций мифосознания такое переживание смерти любимого человека и проживание смерти собственной и является правильным: поминание ещё не сожжённого мертвеца словами о том заповедном, чем была наполнена общая с ним жизнь, - «дым» - это и есть последнее удерживание только что ушедшего человека в мире живых, среди них; погребальный костёр сжигает не только тело умершего, но и его путь к живым, вода принимает прах любимого человека, а с ним уносит и боль («надо чтобы рядом была река. ведь она размывает и уносит горе. мы уцепимся глазами за нее») - отныне граница между ушедшим и его близкими непроницаема; а бражничанье в гостинице с девушками завершает обряд размыкания с мёртвым, возвращает живым - живое (очевидно парадоксальное схождение с христианским этическим законом: описанное - своеобразное «предоставь мёртвым погребать своих мертвецов» (Мф 8:22) - этическое правило, наследованное мерянами от своих предков задолго до распространения христианства и бережно ими хранимое). Для финно-угров большое значение имела строгость соблюдения всех ритуалов, связанных с проводами покойника: например, согласно повериям коми-зырян, в самые длинные ночи года (зимнее солнцестояние, совпадающее с русскими Святками) в мир живых пробираются мертвецы; особенно опасными считались покойники, не похороненные как следует: они оборачивались чёрными человечками и завлекали живых в леса [Петрухин, 2005, с. 226]. Поскольку провожающие мёртвой Танюши всё сделали правильно, согласно канону той системы ощущения мира, которой принадлежат, - им даруется благословение - смерть в воде. Такую смерть осокинские меряне зовут бессмертием. Именно о бессмертии просили овсянок Мирон и Аист, уезжая с места погребения (неслучайно перекликание фамилии умершей - Овсянкина - с названием птичек). Птички-овсянки как часть природы с её стихиями - связные между миром и антимиром - внимают просьбе-мечте героев и скоро подводят их к отпущенной им милости - зацеловывают глаза Мирону, ведущему автомобиль. Вместе с героями обретают бессмертие и овсянки.
Жизнь и смерть в мифологическом сознании неразрывны, прорастают друг в друга. В «Овсянках» онтологические идеи взаимодействия мира и антимира отражены в мифопоэтике похоронного и свадебного обрядов, в их подобии друг другу: омовение тела усопшей и купание невесты и её подруг в бане или ванне накануне свадьбы, вплетание разноцветных ниточек мулине в волосы внизу живота покойнице и привязывание таких же нитей невесте её подругами - вечером следующего дня муж снимает эти нитки с волос жены, завязывает их узелками и вешает на ольху.
Свадебный и похоронный ритуалы связаны генетически как обряды инициации, и их взаимопроникновение прослеживается в различных мифологических традициях. Свадебный обряд несёт в себе заряд условных похорон: невеста «умирает» в своём дозамужнем качестве и рождается заново, наделённая иными свойствами. В.Я. Пропп отмечал: «Сказка сохранила следы некогда широко распространенного обряда посвящения юношества. Основным содержанием его был как бы переход в новое состояние, в иную, более зрелую возрастную категорию, и это в ряде случаев понималось как временная смерть» [Пропп, 1998, с. 141]. В начале параграфа мы упоминали о распространённом у мери посмертном обряде медвежьей свадьбы, целью которого было обручение умершей молодой девушки с лесным «женихом», дабы покойница не обратилась злым духом, несущим опасность живым [Петрухин, 2005, с. 57]. В Верхнем Поволжье на протяжении долгого времени бытовали отголоски мотива медвежьей свадьбы: во время свадебного веселья молодые люди обряжались медведями и вымазывали девушек сажей, сбивая их с ног, а невесту нарекали медведицей; у мордвы молодых встречала одна из их родственниц, одетая в шубу, вывернутую наизнанку, - так она изображала медведицу; у карел медвежьи лапы использовали как свадебные обереги [Там же]. Но подобная связь похоронного и свадебного обрядов основывается у финно-угров не только на почитании ими священных животных: так, у мордвы покойницу- девушку было принято хоронить в венчальном наряде; при этом из подруг усопшей выбиралась ей «заместительница», которой подбирали «жениха», а сами похороны сопровождались свадебными причитаниями; вернувшихся с похорон «жениха и невесту» родители почившей и гости встречали, будто вернувшихся с венчания - песнями и плясками, и лишь позже разыгранное празднество оборачивалось настоящими поминками [Петрухин, 2005, с. 399]. У Осокина в «Небесных жёнах луговых мари» в платье невесты хоронят Пайрамсуло, растерзанную медведем в лесу и после смерти обретшую своего лесного жениха - зайца - брата того самого медведя, также в свадебном наряде хоронят, ещё недавно готовившуюся к замужеству Олику (см. изображение 4.2).
Особое значение осокинские меряне придают ритуалу с повязыванием ниточек мулине на женские волосы внизу живота - обряд этот проводят накануне свадьбы и перед похоронами. Для создания этого наполненного поэзией ритуала автор вновь обращается к мифологии финно-угров, для которых выражением понятия судьбы служил образ нити жизни: удмурты для охраны младенца от дурного глаза повязывали ему на ручку нить - а обрыв ниточки знаменовал собой скорую гибель; чтобы умерший мог привязать себя к мосту, ведущему в загробный мир (дабы не сорваться в бездну), марийцы клали ему в гроб мотки цветных нитей (сходный обычай существовал у карел), на этих нитях покойник мог также спуститься, словно на качелях, в инобытие; порой родственники умерших клали на гроб связку нитей и вытягивали по одной, приговаривая: «Нас с собой не бери, я вот какую длинную нитку вытянул, не заставь меня умирать не вовремя» [Там же, с. 277]. Таким образом, у различных финно-угорских народов нити, используемые в обрядах, олицетворяли и нить жизни (чем они были длиннее - тем длиннее предполагалась жизнь), и путь в иной мир. У Осокина в новелле «Олика», входящей в цикл «Небесные жёны луговых мари», описан следующий ритуал, связанный с нитью: «олику хоронят в свадебном наряде - в лубяную колоду рядом с телом из приданого кое-что кладут - и белую нитку привязывают к пальцу - как раз олики в рост - чтоб иногда выбиралась из могилы». Представление о жизни как о нити также присутствует в этом же цикле в новелле «Очина», где упоминается божество марийской мифологии Курык- кугуза - «горный дядя»: «он жизни вьет как пояса для всех кто вокруг его горы поселился».
Согласно финским и карельским традициям во время похоронного ритуала, идя на кладбище, было принято остановиться у поминального дерева - там с умершим прощались, а ствол дерева обвязывали цветными нитками; дерево в данном обряде воплощало мифологическое Мировое древо, ведущее к загробной обители. Осокинские мери в «Овсянках» повязывают цветные нити на ветви ольхи на следующий день после свадьбы (что снова отсылает нас к генетической связи свадебного и похоронного ритуалов).
Следует обратить внимание на символику ольхи: она часто встречается в славянских этиологических мифах, согласно которым красный цвет её древесины связывается с кровью нечистой силы; на Русском Севере бытовал обычай жертвовать лесному (/ полевому) духу хлеб и соль, оставляя их на ольхе; при лихорадке советовалось отыскать свежесрубленный пень ольхи и сесть на него - тогда болезнь уйдёт в дерево; полагалось, что ольха наделяет зашитой от «ходячего покойника»; это дерево упомянуто и в легендах о Христе: ветки ольхи ломались, когда ими пытались сечь распинаемого Христа, за что этому дереву было даровано благословение [Агапкина, 2002, с. 175]. Из приведённых значений делаем вывод об охранителных свойствах, приписываемых данному дереву. Возможно, цветные нитки, развешиваемые, по Осокину, на ольхе после свадьбы, должны были оберегать молодых, их семью, от тёмных сил. Многие финно-угры почитали ольху как сакральное - Мировое - дерево: красный цвет древесины под её корой напоминал о человеческом теле, в связи с чем ольху использовали в заговорах для остановки кровотечений; у саамов покровителем охотников, владевшим землями, оленями и рыбой, считался Лиейб-ольмай («Ольховый человек»), хозяин леса в облике медведя [Петрухин, 2005, с. 172]; коми известна легенда о том, что у могилы убитого вырастает ольха - дерево, воплощающее душу покойного - отсюда её название - ловпу - «Дерево души»; дудочка или рожок, изготовленные из этого дерева, расскажут об убийстве [Там же, с. 227]. Кроме того, нам известно, что лучше всего ольха растёт у водоёмов, вдоль речных берегов, а для осокинских мерян, как мы помним, вода - величайшая радость, путь к бессмертию.
Таким образом, стихия любви в «Овсянках», соединяясь с природными стихиями воды, огня, деревьев и света, дарит особое звучание теме вечности: «слово нет - любимое слово мери» - нет смерти для Мирона, живущего любовью к Танюше и с её костями на поясе, нет смерти для Аиста Сергеева, продолжающего свой подводный путь: «река скоро вскроется. я дойду до коноплянки - и попробую пристроить написанное в какой-нибудь ее журнал».
В завершение текста повести помещены десять стихотворений, подписанных именем «Веса Сергеев» - псевдонимом, под которым печатался отец Аиста в газете «Огни Унжи»:
унжа-река.. в ней раки и рыбы носят знакомые имена:
аня и леша, паша и кира..
унжа-река.. унжа-река..
спит подо льдом
перловица татьяна. окунь сережа не спит. ты не глотай только нашу
мормышку - сильно живот заболит.
скоро спущусь я к вам вместе с кроватью,