В качестве гипотезы исследования можно сказать, что первое направление
творчества Дениса Осокина - «примитивистское» - выражает ведущую эстетическую
модальность («это радость»), при этом эстетическое маркировано на фоне
«второстепенной» познавательной функции («<…> текст меньше похож на художественное
исследование и может быть действительно лишь отчасти является таковым. прежде
всего - это радость»). Во втором направлении - «тополиная литература» -
подчёркнута онтология художественного мира (живые-мёртвые), онтология
религиозно-мифического/ мифологического свойства (мёртвые взаимодействуют с
живыми: «мертвые среди нас точно так как тополиный пух - когда он летит и
стелется»), в третьем направлении ведущей становится аксиология в союзе с
онтологией (сверхценность мечты-реальности: «Это книги о реальности-мечте.
Заветные этические? Книги, в событийную реальность которых мне необходимо
верить. Фантастические, нежные…»). Будучи разделёнными в сознании писателя на
три типа, произведения «пересекаются» в этих ведущих параметрах, в совокупности
формируя неомифологичекую устремлённость творчества Дениса Осокина, а сами эти
«параметры»/ основания типологии представляют важнейшие координаты всего
художественного мира писателя. Они существенно дополняются специфическими
чертами стилевого обрамления.
Для Дениса Осокина характерны атрибуции собственных произведений вымышленным авторам, не наделённым какими-либо портретными характеристиками, говорящим всегда от первого лица («я» или «мы»), но нередко отсылающим к биографии Осокина: «Герой-автор в художественном исследовании - главный мой инструмент, главный метод и техника безопасности. Если он ярко выражен, если называет себя по имени и сообщает, что пишет вот эту книгу, - тогда я, конечно же, ставлю его имя в титуле. И так бывает не слишком часто! Из сорока семи написанных мной книг три принадлежат Валентину Кислицыну («Верхний Услон», «Подзорная труба», «Верхний Услон плюс Франция»), одна - Еужену Львовскому («Половая связь Еужена Львовского с зеркалом»), одна - Аисту Сергееву («Овсянки»). Все остальные подписаны Денисом Осокиным. Правда, многие из них отодвинуты во времени - что помогает думать о необходимой разнице между лично мной и героем-автором конкретной книжки. А то, что я сейчас в электронной почте пользуюсь ящиком Аиста Сергеева, - так это оттого, что в последнее время мне не нравится смотреть на себя в зеркало. Хорошо, если это временно. Плюс чтобы обмануть демонов, пустить по ложному следу» [Осокин, 2011]. В одной из социальных сетей писатель зарегистрирован как Валентин Кислицын, но в качестве изображения странички Осокин использует собственную фотографию. Упоминание Осокиным об отводе демонов отсылает нас к прозвищной традиции, характерной для архаического мышления. Данная традиция восходит к таким ритуальным формам речи как языковые табу и наделена обережной функцией [Гура, Терновская, Толстая, 1981, с. 47-48]. Мифосознанию свойственно представление об имени как о сути называемого объекта или явления, о возможности прямого воздействия на объект/ явление путём произнесения данного имени. В древности озвучивание первичного имени приравнивалось к овладению человеком, его носившим. Переименование подразумевало защиту от «чужого», враждебного [Фрезер, 1980, с. 277-281].
На сегодняшний день Аисту Сергееву «принадлежат» ещё и «Снежные подорожники», а в текст «Овсянок» помещены стихи другого вымышленного автора - отца Аиста - Всеволода Степановича Сергеева, печатавшегося под именем Весы Сергеева (стихи датированы 1976 годом, тогда как события, описываемые в повести, отсылают к сегодняшнему дню). Авторство «Сборника пролетарской поэзии» приписано бойцам второй дивизии Азина, а стихотворного цикла «Суккубы» - Валентину Коменскому. Текст «Ангелов и революции» предваряют слова вымышленного автора: «на момент издания книги автору текстов исполнилось 22 года. он считает себя неплохим писателем-примитивистом и в настоящее время работает в вятской чк».
На титульных листах осокинских «книг» указаны также место и время публикации, в сборнике «Небесные жёны луговых мари» эти данные вынесены и в содержание (см. изображение 1.2). География заданных мест соответствует «заветной географии» (термин Д. Осокина) писателя: «первая половина нашего сердца - финская. вторая - балканская целиком». Порой Осокин выносит топографическое обозначение прямо в заглавие текста: «Кукмор», «Верхний услон», «Вторник в Пучеже», «Ветлуга», «Затон имени Куйбышева», «Ёрмица». Писатель говорит о том, что путешествует с помощью персонажей собственных книг, а если какие-то из описываемых мест писатель ещё не посещал, то для путешествий в эти края ему необходимы лишь карта, воображение и «идущие изнутри токи»: «Мне иногда действительно очень интересно съездить в то место, из которого я сделал книгу, не побывав там раньше. Не столько сопоставить, сколько приехать и познакомиться со своими героями. Иду по улице и их высматриваю. Очень это радостно [Осокин, 2015].
Выходные данные осокинских «книжец» говорят о том, что большинство произведений писателя «увидело свет» до или сразу после рождения Осокина: многие датировки отсылают к XX веку, начиная с 20-х годов - по конец 70-х (Осокин родился в 1977 году). Такие сдвиги во времени автор объясняет не тоской по какому-либо периоду истории (говорит, что сам «в абсолютном ладу со временем»), а поиском красок, необходимых энергетически, для расширения смыслов, для достижения цели в том или ином тексте; при этом Осокин уточняет, что цель всегда отображена в заголовке [Там же; Осокин, 2017].
Вымышленные выходные сведения произведениий Дениса Осокина служит не
мистификации личности автора, но большей мифологизации его творчества
(безусловно, являющегося и вне фиктивных выходных данных мифогенным и
мифопорождающим), задаёт векторы пространства и времени, способствующие
погружению читателя в иную среду: будь то другая страна, эпоха или вовсе -
иномирие.
В стилевом отношении феномен творчества Дениса Осокина сложен, многослоен, и в его создание вплетаются разнообразные уровни текста: повествовательный, лексический, синтаксический, фонический, графический и др. Поэтика произведений писателя определяется фрагментарным повествованием, объединением прозаического и стихового начал (по признанию Д. Осокина, сам он внутренне не слишком разделяет эти понятия), разработкой фольклорных и мифологических мотивов, слиянием речевого и невербального элементов. О последнем пишет в своём диссертационном исследовании, посвящённом визуально-стилевым особенностям произведений Осокина, Т. Чигинцева: «Авторские рисунки Д. Осокина выполнены в наивно- примитивистской манере, которая ассоциируется с зарисовкой на скорую руку, детским рисунком. Упрощённая стилистика рисунков связана с традициями лубочного искусства. Комический эффект создается небрежной манерой исполнения рисунка, совмещением профанного и сакрального. Авторские рисунки в книгах Д. Осокина могут выполнять сюжетообразующую функцию, а также нарративную в случае, если происходит практически полная редукция текста».
Визуальное своеобычие текстов произведений Дениса Осокина («ужатый столбец», отсутствие заглавных букв, минимальный набор знаков препинания, кириллическое транскрибирование слов других языков, иностранные слова, напечатанные иноязычными шрифтами и др.), как говорит сам автор, формировалось в процессе его «личной исторической грамматики»: «Филологи и все, интересующиеся историей русского языка, помнят эти прекрасные термины: падение редуцированных гласных, утрата категории двойственного числа, упрощение глагольных форм прошедшего времени, отмена, наконец, букв ер и ять. Исторически исчезало всё, что нецелесообразно. Примерно так же и у меня падали заглавные буквы, исчезали красные строки, выравнивались строчки по ширине, ужималась полоса набора текста, упрощалась пунктуация. Исключительно ради моего желания сделать художественный текст предельно очищенным от суетности, от инерции. Чтобы глаза не дёргались вверх-вниз. Чтобы буквы в начале предложений не таращились по вертикали, чтобы не дёргали запятые (запятые у меня заменились горизонтальными тире). Чтобы текст не был изъеденным по бокам. Чтобы было много воздуха - и за счет этого много пристальности к произносимым словам. Чтобы каждый пунктуационный знак ставился, исходя исключительно из необходимости понимания смысла, - я называю это облегчённой пунктуацией. Я решил для себя лет в восемнадцать- двадцать, что художественная литература должна стремиться к сакральному крику - к личной песне, к магическому окликиванию, к молитве. Стало быть, убираем любую суету - на всех уровнях. Сначала на смысловых - потом на графическом. С книги «Барышни тополя. Нови-Сад. 1927» (январь 2002) по сегодняшний день я пишу именно так: ужатый столбец (степень ужатости определяется в каждом конкретном случае) - выровненный по ширине - с примерно равномерным заполнением строк словами - без заглавных букв - с облегчённой пунктуацией. Очень нехитро» [Осокин, 2011].
Череда столбцов осокинских произведений соотносится со стихотворной строфичностью, способствуя размытию родовых границ: сопряжение прозаического и поэтического векторов работает на композиционно- ритмическое единство. Подобное оформление текстов, по нашему мнению, отсылает к синкретизму мифологического сознания, к нерасчленённости мира зримого, обыденного и мира потустороннего, инобытия.
В канву многих своих произведений Осокин включает иноязычные слова (порой словосочетания, целые фразы или даже стихи/ песни на других языках) - на румынском, коми, марийском и др.: «мы поздороваемся - ilava, dobrý den. лето будет не скоро. сначала оно наступит в главе. оно там рождается», «первый начдив латышской стрелковой - в восемнадцатом и девятнадцатом командующий восточным фронтом - главком вооруженными силами республики. ′я желаю каждому из вас найти в России свою liepu lapu laipa′». Таким образом автору удаётся не только обозначить среду или персонажа, соотнесённых с другой культурой, но добиться читательского отстранения, путём деавтоматизации рецепции текста [Чигинцева, 2013]. Помимо этого, иноязычные шрифты создают иллюзию некой документальности текстов автора.
Подобный эффект достоверности описываемого достигается автором порой и с помощью иконических компонентов. Так, «Суккубы» оканчиваются изображением, имитирующем печать (см. изображение 3.1), благодаря чему усиливается впечатление подлинности изложенного в тексте (напомним, что для архаического мышления, к которому отсылает неомиф, характерна абсолютная вера в мифологическое повествование, каким бы неправдоподобным оно ни было). В завершение произведения «Кукмор» помещено изображение, схожее с дорожным знаком, выполненное автором в свойственной ему примитивистской манере (см. изображение 3.2). В рамках мифопоэтического повествования выезд из города Кукмор приравнивается к завершению рассказа о нём.
Можем сделать вывод, что дефиниция Осокиным типологии собственного творчества, его жанрово-родовых характеристик, своеобразный визуальный облик осокинских текстов, их темпоритм, а также сопряжение данных текстов с авторскими иконическими компонентами позволяют глубже погрузиться в особый мир, творимый писателем, и лучше понять его мифопоэтическое наполнение.
Книга «книжиц» Дениса Осокина «Овсянки» названа по одноимённому произведению автора. Жанр произведения можно определить, как повесть. Текст впервые был опубликован в журнале «Октябрь» (Москва, №10/2008) под псевдонимом Аиста Сергеева. Аист Сергеев является и главным героем произведения, от его же лица излагаются события повести: «на рдестах- водорослях и боках мёртвых рыб я отстучал эту книгу». Отстучал её Аист посмертно, под водой, на пишущей машинке, которую когда-то утопил в реке его отец-поэт (можно предположить реминисценции из финальных страниц «Чевенгура» А.П. Платонова).
Аист Сергеев - фотограф на бумкомбинате города Нея: «я снимаю утренние планерки - и встречи с партнерами, служебные праздники, оборудование, образцы, бываю в командировках. я веду что-то вроде фотолетописи комбината. работа размыта - и - как туман - не ведает своего конца. <…> мне везде есть доступ. и слово ‘фотограф’ на моей двери - в атмосфере нашего предприятия - все равно что ‘кефалинийский птицегадатель’, ‘маньчжурский каллиграф’ или ‘измирский факир’». Директор комбината - Мирон Алексеевич - просит Аиста помочь ему отвезти умершую ночью жену Татьяну в городок на Оке, где Мирон проводил с ней медовый месяц. В дорогу Аист берёт с собой клетку с двумя птичками- овсянками, купленными накануне.
Герои - представители мери - малочисленной финно-угорской народности, в действительности проживавшей в Верхнем Поволжье и со временем обрусевшей [Матвеев, 1997, с. 6]. Свой путь Аист и Мирон прокладывают по реально существующим местностям, в то же время все описанные верования и обряды мерян, кажущиеся традиционными и глубоко архаичными, - вымысел автора. «Но чаще всего вымысел не на пустом месте, а в границах той или иной народно-поэтической вселенной. Своими вымыслами я могу эти вселенные раздвигать, по-своему раскрывать и конфигурировать, но никогда энергетически не взрываю, не насилую их. Не прививаю формул и образов сиу-дакотов латышам или забайкальским казакам. К тому же далеко не всегда в моих работах присутствуют национально-культурные краски. Часто - потому что я эти краски очень люблю и широко ими пользуюсь, - но не всегда» [Осокин, 2013]. Выдумка и существующий, зафиксированный этнографами миф настолько переплетены в творчестве Дениса Осокина, что порой читатель уверен, будто автор просто отображает историю, традиции и верования описываемых им народностей. К тому же сбивает с толку употребление писателем подлинных географических названий (современных, а также топонимов-архаизмов и топонимов-диалектизмов) - из-за их использования почти не остаётся сомнений, что Осокин воссоздаёт мифы обитателей упоминаемых им географических территорий, чутко и с нежностью реставрирует их. Вне сомнений, мифотворчество писателя соотнесено с определёнными архетипическими представлениями. Далее мы постараемся установить границы своего и общего, новаторского и традиционного в «поэтической вселенной» Осокина, проследить, на какие известные в финно- угорской и христианской мифологии модели ориентируется автор, вписать его творчество в существующие и уже исследованные координаты мифопоэтической картины мира.
Ядро сюжета - похоронный обряд мерян - выдуманный автором ритуал. Своих покойников меряне, по Осокину, сначала предают огню: «здесь часто жгут по-тихому своих мертвых. и это правильно. кладбища у нас полупусты - там лежат в основном приезжие. в загсе потом верят на слово - и выдают свидетельство о смерти. потому что вот так вот лгать - например укрывая преступление - самый чудовищный проступок: лгун прикрывшийся похоронами мери очень скоро и мучительно умрет».
Заметим, что в похоронном ритуале многих «традиционных» народов, в отличие от похоронного ритуала христиан, сожжение - доминанта обряда; данный «вымысел» Осокина граничит с повседневностью традиционных народов Сибири, Севера, древних славян, потомков скандинавов, обосновавшихся в Древней Руси [Петрухин, 1976]. О сопоставлении исторически-конкретных ритуалов с «осокинскими» речь пойдёт ниже; сейчас обратимся к мифопоэтическому обогащению/ наращиванию реальности в нарративе произведения.
В художественном мире Осокина после сожжения прах мертвецов поверяют воде. Это обращение осокинских мерян к стихиям, к первоначалам, несёт в себе ещё не забытый ими смысл: они не верят в посмертное существование - сожжённый или закопанный исчезает навсегда, иначе с утонувшими - они становятся жителями воды. Обретение смерти в воде - мечта и величайшее счастье для осокинских мери: «только лучше тонуть в реке - чтобы не сидеть как скучный карп в глухом озере, а иметь возможность двигаться целым миром. вода - сама жизнь. и утонуть - значит в ней задохнуться: одновременно от радости нежности и тоски. утонувшего если найдут - не сжигают - а привязывают груз и опускают обратно в воду. вода заменит его тело на новое, гибкое, способное к превращениям. только утонувшие могут встречаться друг с другом»15. Так, отец Аиста тоже мечтал утонуть, именно поэтому и спустил под лёд реки свою пишущую машинку - чтобы и после смерти печатать на ней свои стихи; его вольные оклики реки - намеренное купание с сердечными болями в холода, хождения спьяну по неокрепшему льду - не привели к желанному бессмертию, и умер он не от воды, а от суррогатного спирта. Читателю показана природа мифосознания, обитающего вне привычных, христианских, истолкований блага и худа, нормы и греха, но и в этой, по сути, языческой и глубоко поэтической мерянской системе мироощущения, по Осокину, есть свой канон: «меряне не топятся. это нескромно. это по-русски чересчур, как мчаться в рай обгоняя всех. от русских святых катерин в волге не протолкнуться. чопорные дуры. река сама отберет для себя людей. вода - суд наивысший».
Автор сознательно прибегает к приему сопоставления разных национально-религиозных картин мира. Здесь очевидно ироническое обыгрывание восприятия осокинскими мери, наделёнными мифопоэтическим представлением о воде как священной субстанции, обычаев русских - кидаться в реку с целью самоубийства. Это противопоставление осложнено обращением автора к культурным стереотипам: «от русских святых катерин в волге не протолкнуться», - «святыми», а точнее - канонизированными борцами - катерины стали лишь в сознании революционно-демократической критики («луч света в тёмном царстве»). С точки зрения же христианства «самовольне живот свой скончавшие» к святости отношения иметь не могут, так как умерщвление себя было и остаётся великим грехом. Таким образом, анализ приведенного абзаца демонстрирует сложную работу автора с разными картинами мира.