В мифопоэтических, а также в различных ранненаучных системах мир описывается с помощью бинарных категорий, в основе которых лежит число два. Двойка лежит и в основе идеи о противопоставленных друг другу и в то же время взаимодополняющих частях монады (женское - мужское, небо - земля, день - ночь), отсылает к теме парности, особенно в таких её проявлениях как двойничество, близнечество [Там же, c. 630]. На картинке, вынесенной в заголовочный сегмент повести «Овсянки», изображены две птички идентичные друг другу, следовательно, мы можем рассмотреть их как птиц-близнецов.
В наиболее архаичных мифах о близничестве братья-близнецы предстают соперниками, лишь позднее, перестав быть антагонистичными друг другу. У многих народов бытовал ритуал убийства близнецов по их рождению: обычно их относили на съедение животным в лес, к болоту или к воде (по поверьям, там они продолжали обитать и после смерти), как бы возвращая их чуждой человеку среде (зачастую - водной), с которой ассоциировали их появление на свет [Иванов, 1987, с. 174-175]. Обратим внимание, что именно водная среда становится посмертным местом обитания птичек-близнецов в повести Осокина «Овсянки». Постепенно происходит переосмысление и даже сакрализация близничества в результате верований о связи близнецов с изобилием и плодородностью. В индоевропейской мифологии братья-близнецы носят имя «детей (сыновей) бога неба» (например, «сыновья бога» в литовской и латышской мифологических традициях) [Там же]. Следует отметить, что Поволжьем «заветная география» писателя не ограничивается - Латвия также входит в сферу повышенного внимания автора (место действия повести «Огородные пугала с ноября по март» перенесено в Латвию, а заголовочный сегмент произведения включает дублирование названия повести на латышском языке и подзаголовок (о нём мы упоминали в §2 данной главы) - «/перевод с латышского/ алуксне 1980»). Таким образом, нам видится возможным сопоставление осокинских птичек-близнецов, возвращающих Мирона и Аиста водной среде, с которой мери связывают бессмертие, с латышскими «сыновьям бога неба», посредниками между миром живых и потусторонним миром.
Рассмотрим подробнее образ птицы в повести «Овсянки» в аспекте приёмов мифологизации картины мира. Овсянковые - семейство воробьиных птиц, а воробей нередко упоминается в мифологии, воплощая, среди прочего, и привязанность к человеку, меланхоличность [Иванов, Топоров, 1988, с. 348], что соответствует общей тональности произведения.
Вне сомнения, перекликание девичьей фамилии умершей Танюши - Овсянкина - с названием птичек, вынесенным в заглавие произведения, закономерно. Оно ещё раз подчёркивает, что овсянки здесь являются свзязными между миром живых, которому до поры до времени принадлежат Мирон и Аист, и миром мёртвых, частью которого уже стала Татьяна Овсянкина.
Слово «овсянки» можем произносить на лад северного оканья, не редуцируя [о] в абсолютном начале слова. Звук [о], по словам Дениса Осокина, в его личной картине мира является позывным неба [Осокин, 2013]. Следовательно, сакральность образа птицы (в данном случае - овсянок) находит «поддержку» и на фонологическом уровне организации текста. В ракурсе данной авторской «личной фонетики» (по аналогии с его «личной исторической грамматикой» [Осокин, 2011]) можно рассмотреть и «птичье» имя главного героя «Овсянок», повествователя - Аиста: по Осокину «а - позывной живых - (иначе - позывной № 1) - основа единицы»49. Таким образом, звук [о] в слове «овсянки» и звук [а] в имени Аист указывают на отнесённость к небесному началу птичек и на полярное им земное начало, чьим порождением является главный герой.
В некоторых мифологических представлениях о птицах как о тотемах племени, о первопредках, выступает и аист, относимый к «хорошим» («божьим») птицам [Иванов, Топоров, 1987, с. 347]. О.М. Фрейденберг, изучая литературу архаического периода, высказывала мнение, что «значимость, выраженная в имени персонажа развёртывается в действие, составляющее мотив; герой делает то, что семантически сам значит»; исследовательница утверждает, что это узловой принцип сюжетостроения в фольклоре и в мифологии [Фрейденберг, 1997, c. 249]. Так, в ряде традиций аист является символом долголетия, благой судьбы, материнского инстинкта и в то же время сыновнего почтения [Иванов, Топоров, 1987, с. 348]. Подобная трактовка имени главного героя повести подтверждает приведённое выше утверждение Фрейденберг: бессмертие, о котором просит овсянок Аист, это и есть долголетие без границ, смерть в воде, согласно верованиям осокинских мерян, благая судьба; а сыновнее почтение - сама повесть, напечатанная посмертно Аистом на отцовой пишущей машинке.
Орнитологические мотивы распространены в мифологии различных народов. Во многих традициях на вершине Мирового древа, или древа жизни, восседает птица. Она воплощает верх, божественного помощника и противопоставляется хтоническим животным, символизирующим низ (чаще - змее). Встречается также и образ двух птиц, восседающих на вершине Мирового древа по правую и по левую стороны от его ствола: здесь птицы служат символами Солнца и Луны, а вся схема может считываться как космологическая модель [Там же, с. 346]. Этот образ снова отсылает нас к мифам о близничестве, где птицы обозначают взаимодополняющие начала. В энциклопедии «Мифы народов мира» указывается на то, что подобная пара птиц в их обрядовом значении является воплощением идеи богатства, благополучия, выступая гарантами верного совершения ритуала [Там же]. Так и в «Овсянках»: птички, сопровождающие главных героев в их путешествии, являются свидетелями и стражами проведения похоронного ритуала, а в награду за правильность его исполнения даруют Аисту и Мирону бессмертие.
Изображение птицы встречается и в книге Д. Осокина «Утка на барабане» (см. рис. 2.2). Заголовочный сегмент рассказа включает подзаголовок - «Свадебная колыбельная». Колыбельная - потому что на протяжении повествования героиня спит на руках своего возлюбленного - рассказчика. Сон, являясь одним из феноменов изменённых состояний сознания, занимает особое место в творчестве Дениса Осокина. Генетическая взаимосвязь мифа и сна, безусловно, представляет интерес в аспекте отражения праформ образного освоения мира в литературе; миф и сон как архаические формы воссоздания и переживания реальности «преднаходились в первобытном синкретизме» и на сегодняшний день представляются генетически нерасчленимыми [Чернышёва, 2000, с. 22-24]. Фольклористике и этнографии известно бытование «смертной колыбельной», назначением которой являлось изгнание «чужести» из новорождённого, связанной с тем, что младенец ещё близок к границе миров - не утратил окончательно признаков иномирия; другим назначением подобных колыбельных был отвод смерти от ребёнка как существа крайне уязвимого для этой силы, «обман» смерти: смерть, полагая, что ребёнок уже мёртв, раз над ним поют подобные песни, удаляется [Осокин, 2012]. Таким образом, видим, что колыбельная, порой являла собой акт охранной магии, будучи одним из действий, направленных на «вочеловечивание» новорожденного в процессе его инициации. Следовательно, можем предположить, что «свадебная колыбельная» также должна служить определённым оберегом для молодых на пути их инициации, символом которой является свадебный обряд. «Свадебная колыбельная» Дениса Осокина - гимн любви, визуализацией которой, по Осокину, является образ утки: «эта утиность - живущая в мире! как оставить ее у себя? - как не обидеть? утиные гнезда - утиные глаза - утиные касания. я хочу быть с тобой, утка на барабане! дарить тебе кофты и свитера. готовить тебе тунцов. дышать глубоко - нырять и выныривать - вместе. улыбаться и кланяться полярной звезде. в воду входить бесстрашно - и барабанить если захотим. утиные долгие долгие дни - крепкие как ставни утиные ночи. короткие как выстрелы - если мы отдельно. я знаю что любишь. ты сейчас спи. ты не оставь нас, утиность, ты пожалуйста только на нас не обидься». Уткой рассказчик зовёт любимую, что отсылает нас к фольклорной традиции, согласно которой сказочные девицы обращаются в лебедиц, голубок или утиц: «утка на барабане - тайное имя. я его дал - а она согласна. утка на барабане - значит невеста. утка моя - означает жена»; «ты невеста. буду петь нам утиные песни. тихо». Авторский рисунок предваряет повествование и завершает его, объединяя восемнадцать сюжетно обособленных друг от друга фрагментов темой любви. В одном из интервью писатель отмечает: «утка для меня - самое почитаемое личное божество, символ той самой бесконечной нежности Мира» [Осокин, 2013].
Выбор Д. Осокиным образа утки в качестве символа любви и нежности не случаен и также связан с погружением писателя вглубь культурно- исторического процесса народов Повольжья: обращение к финно-угорской мифологии выявляет особую роль в сотворении мира некоторых водоплавающих птиц.
Водоплавающая птица символизирует изначальность водной стихии. Вероятностной мыслится генетическая связь роли водоплавающей птицы в финно-угорской, иранской и индийской мифологических традициях, ввиду тесных контактов их носителей в древние времена [Бонгард-Левин, Грантовский, 1983, с. 98-103]. Ведийской богине Сарасвати - буквальный перевод её имени означает «текущая река» - сопутствует гусь-лебедь - воплощение небес. В хорезмийской традиции главное божество - прародитель мироздания - мыслилось в образе водоплавающей птицы.
Рассмотрим подробнее финно-угорские мифы, связанные с образом водоплавающей птицы. Так, в мифологии марийцев сохранился сюжет первотворения, согласно которому утка, летая над мировым океаном, снесла два яйца; из них появились на свет два брата-селезня - Юмо и Йын, которые принялись нырять и доставать ил со дна океана, создавая, таким образом, землю [Петрухин, 2005, с. 260-261]. Согласно саамской мифологической традиции, в начале творения была лишь голова старика, покрытая шапкой, под которой прямо на темени располагались колодцы; однажды гром разорвал шапку - струи колодезной воды устремились в небеса и затопили весь мир; летавшая над этой водой утка опустилась на травинку посреди океана и высидела на ней пять яиц; из яиц вылупились источники, растения, рыбы и птицы, звери, а из последнего - мужчина и женщина, от которых и зародился человеческий род [Там же, с.155].
Мифы о птице-демиурге, принадлежащие различным традициям, построены на общей основе, состоящей из трёх элементов: океана, воздушного неба и богини, наделённой чертами птицы и женщины. Важной особенностью птицы-демиурга является её материнская функция, которая выражается в несении яйца/ яиц [Николаева, Сафронов, 1999, с. 82]. Образ птицы-демиурга прочно связан с образом богини-матери и может трактоваться в качестве отображения в мифологии архетипа Великой Матери [Самохвалов, 1999, с. 32]. Архетип Великой Матери был выделен К.Г. Юнгом, и, будучи связанным с детородной функцией, воплощает в себе обобщённый образ материнства, зарождения жизни [Юнг, 1991]. Несомненно, любимая рассказчика в произведении Д. Осокина «Утка на барабане» может рассматриваться как реализация данного архетипа в неомифе, а сон, в котором на протяжении повествования она - возлюбленная рассказчика - пребывает, является выражением пассивности и приятия, характерными для женского начала.
Возвращаясь к мифологии народов Поволжья, следует упомянуть, что, согласно верованиям Обских угров, человек наделён не одной душой: первая - «уходящая вниз по реке душа» - может обратиться трясогузкой, ласточкой, синицей, сорокой и прочими птицами, другая - «сонная» душа, то есть та, что приходит к человеку только во сне, является в виде «птицы сна» - глухарки, чьё изображение встречалось на детских колыбельках. Порой образ души- птицы сходствует с образом птицы, предвещающей смерть [Иванов, Топоров, 1987, с. 347]. Осокинские овсянки являются вестниками не смерти, а бессмертия, развивая, тем самым, тему полёта как символа свободы и божественной гармонии.
Вышеупомянутый образ «уходящей вниз по реке души», обнаруживаемый в мифологии Обских угров, следует из представления о реках как о дорогах, ведущих по ту сторону бытия, порой - в преисподнюю. Финно- угры, селившиеся вблизи крупных рек, текущих с юга на север, соотносили юг, верховья реки и её исток с небесным миом, а север, устье реки - с нижним миром - обиталищем злых духов и смерти [Напольских, 2011, с. 215]. Юг финно-угры так и именовали - «Страной птиц», противопоставляя его северу - стране мрака. По небу две этих страны соединял, по их представлениям, Млечный путь - «Дорога птиц» (весной Млечный путь виднеется в небе направленным с севера на юго-запад, той же дорогой перемещаются перелётные птицы); по земле эти страны соединялись огромной Мировой рекой, протекающей с юга на север (как, например, текут важнейшие реки финно-угорского мира - Обь и Северная Двина) [Петрухин, 2005, с. 7]. Так и в «Овсянках» путь героев к месту проведения погребального обряда простирается от Неи к Горбатову (Нея - Кадый - Заволжск - через Волгу - Кинешма - Юрьевец - Пучеж - Балахна - Нижний Новгород - Богородск - Горбатов) - то есть с севера на юг - «дорогой птиц» - от «страны мрака» к «стране света».
Подобные воззрения на реки как мосты, пролегающие между нижним и верхним мирами, отражены в традиционном удмуртском обряде, именуемом Юсь-вось: двух лебедей откармливали, а летом в священной роще для них совершались жертвоприношения (жертвами служили овцы, кони и другие животные), после чего лебедей вели к реке Вятке и наблюдали за их перемещением: если лебеди поплыли вверх по течению, на юг, - просьбы молящихся будут доставлены ими верховному богу - Инмару; если лебеди поплыли вниз, на север, - мольбы канут в преисподней. Удмурты всегда предостерегали соседей, живущих в долине Вятки, чтобы те не стреляли в лебедей - посланников богов [Петрухин, 2005, с. 230].
По представлениям эрзян, по сей день почитающих утку как волшебную птицу - посланницу высшего бога - Вере-паза - или хозяйки леса - Вирь-авы, причинение вреда или смерти птицам является святотатственным действием. Эти воззрения нашли отражение в местном фольклоре: придание повествует, как после убийства охотником утки, вопреки её мольбам сохранить ей жизнь, от утиных молений загудело небо, долины окрасились кровью убитой птицы, её перья усыпали всю землю, а вернувшись домой, мужчина обнаружил всех своих родных мёртвыми [Там же, с. 296].
Наделение утки магическими чертами отражено и в рассказе Дениса Осокина «Утиное горло»: «лудо логар - это вот что. когда человек на своем пути принимается пить - и так что аж до последнего волоса соединяющего его с жизнью - и не останавливается пока не начнет обрываться и он - а часто при этом у него море деятельности, всяческой любви и чудесных планов на будущее - марийцы полагают что этому человеку кто-то недобрый налил сквозь утиное горло. в прямом физическом смысле налил - через вырезанную трахею утки. из бутылки через трахею в стакан - и как-то подсунул выпить. наливая пожелал: как утка не может без воды - так и этот пускай теперь не сможет без этого. а утка - устроительница земли, утка это и есть красота и добро. силой призывать ее на проклятие - страшнее ничего нет. и дальше у человека который сделался лудологаран - с утиным горлом - начинается жизни сгон - нередко в самые короткие сроки. если кто-то более сильный это утиное горло ему не заткнет. я вовсе не думал что это - мой случай. на утиные горла сваливать как-то грешно»53. Таким образом, Осокин, вторя мифологическим представлениям финно-угров о благе и о грехе, повествует об определённом каноне той системы мироощущения, в которую помещает героев «Утиного горла»: не только нанесение вреда утке, но и использование этой чудесной птицы - прародительницы человеческого рода - с целью нанесения кому-либо вреда приравнивается к осквернению святыни, к разрыву связи с божественным началом.
В мировой мифологии божественная связь человека с птицами нашла отражение в мотиве беседы с птицами: индийская легенда о Сиддхартхе, говорящем с птицами, проповедь святого Франциска, обращённая птицам (этот сюжет нашёл отражение в произведениях европейской живописи эпохи Средневековья); в иранской мифологии птица, соотносимая с великой мудростью, является передатчицей откровения. В фольклоре способность понимать язык птиц обычно дарована людям, наиболее близким к природе, нередко наделённым способностью воздействовать на неё магически [Иванов, Топоров, 1987, с. 348]. В родстве с окружающим миром, пребывает и Аист Сергеев, которого вновь встречаем в рассказе «Снежные подорожники», опубликованном в журнале «Октябрь» (№3/2014).
Снежные подорожники - иными словами, арктические овсянки, или пуночки - оказываются первыми, кто встречает главного героя после его с Мироном падения в автомобиле с моста. Аист наделён способностью беседовать с этими птичками, разговаривает он и с водой, и получает ответы. Подобное обращение Осокина к чудесному и фантастическому является следствием сознательного указания писателем на присутствие архаического мифа в современной нам и обыденной действительности: бессмертный Аист появляется среди обычных людей, не вызывая удивления или страха. Но диалог Аиста с окружающим его миром позволяет ему видеть и сознавать то, что сокрыто от обычного человека: «о снежных подорожниках всегда важно знать и правильно думать. счастье - когда человек позволяет пуночкам гнездиться у себя в голове и дорожит ими. потому что именно в пуночку превращается каждый человеческий поцелуй. и я думаю о них сильнее чем о ком-либо. я вижу их всех - и всегда. разумеется это поцелуи и тех людей - которые были, а теперь их нет среди нас. люди скатываются с поверхности земли - а пуночки их остаются. можно сказать - на пуночках я женат. это точно». В приведённом отрывке наблюдаем действие закона всеобщего детерминизма, характеризующего, по Леви-Брюллю, миф как прелогическую конструкцию; данный закон утверждает, что все существующие в мире вещи, все процессы и явления бытия, судьбы всех людей находятся во взаимосвязи и взаимообусловленности. Как мы могли наблюдать, этим принципом партиципации (сопричастности) пронизано всё творчество Дениса Осокина.
На примере данного произведения вновь видим, что образ птицы в текстах Д. Осокина является символом нежности и любви, для которых нет границ между жизнью и инобытием. Наиболее проницаемой для восприятия обычным человеком данных первооснов - визуализированных в образе пуночек - реальность становится тогда, когда человек этот спит. По мысли А. Ремизова мифы и так называемое откровение берут начало именно в сновидениях [Ремизов, 1952, с. 69]. Так, в сновидении к одной из героинь «Снежных подорожников» приходят «ослепительно белые, красивые до слёз существа - не то ангелы не то птицы», и лишь Аисту точно известно, что «это были не ангелы, а снежные подорожники - выросшие до размеров тетеревов - явившиеся к марине чтобы ее окружить и утешить».