Если говорить о науке, то роль правосудия в науке играет природа, особенно в естествознании. Конечно, это утверждение достаточно сильное, но если брать классический идеал научного знания, то можно проводить такого рода аналогии, поскольку в спорах о научных теориях, если одна из них будет опровергнута опытами или фактами, то она будет считаться неверной, и, если происходила борьба двух альтернативных научных теорий, то проиграет та, которая была опровергнута. В некотором смысле природа, выступив в роли судьи научных теорий, совершила акт правосудия, и неверная теория должна быть отвергнута. Если она отвергнута не была, то можно, метафорически выражаясь, говорить о научном преступлении по второму типу. Если пытаться показать это на иллюстративном примере, то возможен вариант, что группа ученых была привержена какой-либо теории и по ходу своих исследований обнаружила факты, которые опровергают их теорию. Строго говоря, природа, предоставив ученым такие факты, вынесла обвинительный приговор их теории.
Для того, чтобы он был приведен в исполнение, группа ученых должна отказаться от этой теории. Но если группа ученых решила скрыть эти факты или любым другим способом сделать так, чтобы эти факты не стали доступны широкой научной общественности, то, по аналогии, это ситуация преступления второго типа. Поэтому борьба людей, отстаивающих альтернативные проекты во всех вышеописанных ситуациях и им подобных, не относится к ситуации преступления второго типа. Во всех этих проектах нет сущностных противоречий, поскольку все альтернативные проекты во всех вышеописанных ситуациях и им подобных признают правосудие и признают возможную ошибочность своих проектов и признают возможным отказ от своих проектов в случае совершения правосудия в пользу другого альтернативного проекта. Ситуация преступления второго типа, это такая ситуация, при которой альтернативный проект преступника - это такой проект, в котором правосудия нет. Нет ни в каком виде. Преступник знает заранее, что правосудие не вынесет приговор в пользу его проекта, в котором нет правосудия, и борется за реализацию своего альтернативного проекта.
Если для всех других ситуаций борьбы альтернативных проектов можно попытаться найти третейского судью, незаинтересованного в обоих проектах наблюдателя, то здесь такая возможность исключена даже в мысли по многим причинам. Во-первых, здесь нет неизвестных, обе стороны сразу знают, кто есть кто. Во-вторых, в этой ситуации нет ошибающихся по той же причине, что и в предыдущем предложении. В-третьих, любая новая включившаяся в конфликт сила не сможет занять никакой третьей позиции, поскольку даже спекулятивно не существует этой третьей позиции, поскольку, если новая сила согласна, что за такое преступление должен быть вынесен и приведен в исполнение соответствующий приговор, то она с правосудием. Если не согласна - то с преступником. Даже если третья сторона будет заниматься познанием, то её знания и процесс познания будут сразу помогать правосудию и мешать преступнику или наоборот.
Существует представление, что в процессе расследования уголовных дел может быть третья незаинтересованная сторона, например, наука. То есть, существует представление, что наука познает факты, не принимая ничью сторону, а потом представляет их обществу, и уже общество занимает ту или иную сторону. Поскольку наука тоже часть общества, если она не вне закона, то она своими действиями по познанию фактов и предоставлению их обществу тоже помогает правосудию, поскольку знание фактов может усилить позиции правосудия. Даже если наука не занимается следственными действиями напрямую, пока она не помогает преступнику, она помогает правосудию. Суть в том, что те части общества, которые не занимаются непосредственно оперативно-розыскной или судебной деятельностью, но поддерживают общий для всего общества или государства выраженный в законах или традициях проект, а не альтернативные проекты, то они на стороне правосудия. Во всех остальных случаях они на стороне преступника. Третью позицию здесь занять даже логически нельзя, кроме варианта выхода за пределы зоны действия правосудия, но его можно не учитывать, поскольку преступление без правосудия тоже логически невозможно, поскольку нельзя нарушить того закона, которого нет.
Итак, основная проблема, связанная с вопросами времени во время борьбы правосудия и преступника, составляет вопрос о сосуществовании двух сущностно противоречивых проектов. Поскольку в одной области времени и пространства не могут существовать два противоречивых объекта, то нельзя сказать, что эти проекты сосуществуют, пока идет борьба между преступником и правосудием. То есть, если признать хотя бы один из этих альтернативных противоречивых проектов конечным во времени, то получается, что в одном отрезке времени по всей его длине сосуществуют, охватывая всю длину этого отрезка времени, два исключающих друг друга проекта. Но такого быть не может, конечные объекты не могут обладать противоречивыми свойствами, на одном конечном отрезке времени не может происходить «нечто», и что-то другое, полностью несовместимое с этим «нечто» по всей длине временного отрезка. Для того, чтобы избежать этого противоречия, нужно допустить, что эти проекты существуют вне времени или существуют вечно по всей длине времени в обе стороны. Иначе говоря, нужно допустить, что и проект правосудия и проект преступника - это идеи, которые выступают образцами и основаниями разумных действий. При этом время существования этих идей вечно и бесконечно в обе стороны, но при этом они присутствуют во времени, присутствуют в любой его момент.
Возвращаясь к Платону, можно сказать, что философ очевидно не мог принять такого понимания времени. В его системе существовал мир вещей, который существует во времени и мир идей, который существует вне времени. В это противопоставление не могут быть добавлены идеи, которые кроме того, что являются идеальным злом, но к тому же и существуют бесконечно. Ситуация преступления второго типа с точки зрения времени требует признания актуальной бесконечности, то есть тех объектов, которые не имеют границ во времени и не являются платоновскими идеями, поскольку способны через преступника вмешиваться в жизнь этого мира.
Вторым основанием, проистекающим из античного миропонимания, которое не могло привести к тому, что преступник может с использованием мощности разума мешать правосудию, заключается в том, что основанием проекта общества и государства в древности выступало что-либо сакральное и божественное. То есть, в мифах о появлении государства всегда присутствовало что-то, как правило, в виде богов, что передавало через откровение этот проект общества и государства, который одновременно и являлся проектом правосудия. Противостоял этому проекту устройства общества, который был дан богами, как правило, хаос. И поскольку, в большинстве мифов античного периода общественный порядок и устройство происходили от богов, то они воспринимались как данность, как что-то изначальное, а не проективное. Такие представления давали возможность «объединять под общий знаменатель» все, что приносило непорядок в эту данность, а именно, природные катаклизмы, войны и преступления.
Отсутствие дифференциации между типами преступных ситуаций по основанию разума обосновывалось этим мифом. Так как порядок был дан только один, тот, который закреплен в традиции, альтернатив равного ранга нет, следовательно, такая система воззрений на зло не предполагала ситуаций преступления второго типа. Платон в своей философии отошел от традиционной для греков религии, но его замысел, с точки зрения альтернативных проектов, образующих ситуации преступлений второго типа, имеет много общего с мифом о богах, которые дают основной проект государства и общества, поскольку в Платоновской философии основанием проекта идеального государства служат эйдосы в мире идей. Подводя итог, можно сказать, что система философии Платона по разным основаниям не предполагала даже осмысленной постановки вопроса о том, что можно было бы назвать онтологическим злом, а предполагала, с наибольшей долей вероятности, систему негационного зла.
Одним из оснований отрицания онтологического зла Платоном было то, что Платон не был христианином и не был знаком с христианской догматикой и христианской ангелологией и демонологией. В системе Платона не было идеального суда, поскольку он не нужен, и не было вечного мира, в котором нет ничего благого, то есть ада. С приходом христианства и идей, изложенных в христианском откровении, появились те представления о зле, которые уже содержали и идеальный суд и вечность, в которой нет ничего благого. В христианском откровении идеальный суд - это второе пришествие Христа, в котором предполагается, что будут выполнены оба типа справедливости, то есть, не будет безвинно осужденных и не будет несправедливо оправданных. Согласно христианскому откровению, произойдет последний суд, на котором, в соответствии с Божьим планом, будет выявлено, кто, как и насколько отклонился от этого плана, и каждый получит справедливое наказание или награду. Такое учение можно назвать идеальным правосудием, то есть, каждому человеку в соответствии с законом, наилучшим из возможных и основанном на Божьем плане, будет вынесен обвинительный или оправдательный приговор и приведен в исполнение.
При этом не может даже возникнуть подозрения на несправедливость, так как судьей является Бог, который не может отступить от собственного закона и обладает полным знанием, вследствие чего исключена судебная ошибка. Итак, христианство приносит две идеи, которых не было у Платона. Во-первых - это идея вечного зла или идея ада и всех там оказавшихся. Во-вторых, это идея идеального суда и идеального судьи, который выносит и обвинительные и оправдательные приговоры, все из которых приводятся в исполнение. И в-третьих, христианство приносит идею неисправимых акторов зла, то есть идею активной силы, которая не способна поменять свое решение, и которая является максимальным из возможных выражением ситуации преступления второго типа, а именно идея демонического.
Тем не менее, идею последнего суда во втором пришествии можно трактовать по-разному и делать из нее разные выводы. Можно интерпретировать идею последнего суда в христианском вероучении как образец идеального суда, того, что может выступать идеалом и символом для земных судов и проектом строительства судопроизводства в обществе и государстве в этом мире. А можно интерпретировать эту идею и иначе. Идею последнего суда христианского вероучения можно интерпретировать как идеальный познавательный процесс, поскольку Иисус Христос будет судить людей на основании полного знания мыслей и дел человека во время его земной жизни. Иначе говоря, Бог будет проводить идеальную дифференциацию людей на основании полного знания о них. Тогда последний суд христианского вероучения можно трактовать как идеальный распределительный процесс.
Основания для такой трактовки были предложены Аврелием Августином, следующим крупным мыслителем, который придерживался негационного зла. Если обратиться к идее правосудия, то одна из черт этой идеи состоит в том, что при правосудии происходит правильное сопоставление закона и деяния. То есть, правосудие содержит в себе две необходимые составляющие, а именно, с одной стороны - закон, с другой - действие. Процесс правосудия имеет некоторые сходства с процессом классификации и с процессом распределения. Закон устанавливает шкалу деяний и производит классификацию деяний с точки зрения этой шкалы. Похожую работу выполняют сортировщики в магазинах по продаже различных товаров, когда нужно рассортировать товары по каким-либо критериям. Например, нужно рассортировать товары по весу. Важным аспектом в процессе как сортировки товаров, так и в судебном процессе является аспект времени. Даже если имеется ситуация преступления первого типа, то суду нужно некоторое время для сравнения полученных данных с законом и установки того, является ли данное деяние преступлением или не является, и, если является, то каким. Так же в процессе сортировки товаров, прежде чем начать сортировку по весу, нужно каким-либо методом получить знание о конкретном весе конкретного товара.
В любом случае на это будет уходить время. Необходимость времени в этом процессе обосновывается тем, что тот, кто будет заниматься классификацией, не обладает достаточным знанием о товаре или о преступлении для того, чтобы начать работу, и требуется время для устранения этого недостатка знания. У Бога нет недостатка знания, когда люди попадут на последний суд после второго пришествия, Богу не нужно будет устранять недостаток знания о каждом человеке, поскольку у Бога оно будет присутствовать в полноте сразу в момент начала последнего суда.
Поэтому у Бога не будет необходимости проводить операцию сравнения жизни человека с законом, поскольку полное знание будет у Бога сразу. При этом с точки зрения Августина, Бог не существует во времени в человеческом понимании, что означает, что не только будет отсутствовать процедура установки знания о жизни человека, но и будет отсутствовать процедура сравнения жизни человека с законом Божьим, так как любые процедуры происходят во времени, а Бог существует вне времени. Кроме того, Августин отстаивал идею о том, что спасение человека происходит только по благодати, которая исходит от Бога, то есть спасение человеческой души целиком и полностью зависит от воли Бога, а не от заслуг или добрых дел человека. Из такого тезиса следует, что во время последнего суда попадет человеческая душа в рай или нет, будет зависеть от Бога, следовательно, становится бессмысленной основная судебная процедура - процедура классификации деяний в соответствии с законом. Так как спасение зависит от благодати, благодать дается Богом, Бог решает кому и сколько дать благодати, человеческая жизнь, взятая в её целостности от рождения до смерти, события произошедшие в этой жизни и результат спасения зависит о Бога, и Бог, существуя вне времени, обладает полным знанием обо всем этом, то исчезает два необходимых для правосудия понятия, а именно: закона и деяния. Эти понятия нерелевантны в системе Августина, так как они предполагают независимость друг от друга. То есть, закон не предопределяет, какие конкретно произойдут деяния, он ограничивает круг возможных деяний и классифицирует по ходу времени входящие данные, иначе говоря, происходящие с течением времени. Процедура такой классификации обусловлена свободой человека совершить любые деяния. Суд через закон не может полностью обеспечить исполнение только правильных деяний и вынужден реагировать на то, что происходит с течением времени. В философии Августина не может случиться такой ситуации, в которой Бог будет действовать по ходу времени и по случившимся событиям, так как Бог все предвидит, от Него зависит благодать на земле, Он существует вне времени и обладает полным знанием.[7]
Из такой системы можно сделать вывод, что Августин - это сторонник крайнего детерминизма и фатализма, так как, если Бог все знает и все, что происходит на земле, подчинено Его воле и зависит от Него, то ни действия, ни решения человека ничего не стоят. Но такая позиция противоречит христианскому вероучению, в котором предполагается свобода выбора человека между добром и злом. Ведь если все, что есть, что было и что произойдет от Бога, то получается, что все, что есть - это добро. Но выбор из одного варианта - это не выбор. И Августин находит выход, он выдвигает тезис о том, что при выборе между добром и злом, человек выбирает не между чем-то и чем-то, но между бытием и небытием. То есть, по Августину, все зло, которое происходит в мире происходит из-за выбора людей в пользу небытия. При этом Августин не проводит различения между преступлениями, войной и природными катаклизмами, он утверждает, что все зло в мире - недостаток благодати Бога. [17]