Журналист Степанов – это реальное лицо Семенова. В этом образе он воплотил свой опыт многочисленных путешествий за границу. Его герой интервьюирует нацистских преступников, занят поисками и возвращением украденных во время Второй мировой войны ценностей и картин. В самых известных романах «Аукцион» и «Лицом к лицу» Семенов нелицеприятно изображает представителей «третьей» писательской волны, что имело резонанс на Западе. И на основе этого сложился миф о Семенове как сотруднике КГБ.
Штирлиц – это уникальный персонаж советской литературы. При том, что у него не было конкретного прототипа, герой воспринимается как реальное историческое лицо. Во многом это заслуга Семенова, который мастерски создал вокруг героя псевдодокументальное пространство, наполнив его географическими реалиями и историческими персонажами. У читателя возникает ощущение особой реальности происходящего, которое не выдумал автор, а просто было засекречено. Медийный феномен сериала «Семнадцать мгновений весны» нашел свое яркое выражение в анекдотической ситуации. Генсек Л. Брежнев после просмотра распорядился присвоить Исаеву звание Героя Советского Союза. Даже дата рождения у автора и героя совпадает.
Но еще более удивительна жизнь Исаева-Штирлица в массовом сознании. Его образ становится одним из литературных брендов и подвергается народной мифологизации – герой уходит в анекдоты.
Как человек с задатками литературного продюсера, Семенов понимает, что образ Исаева-Штирлица нужно эксплуатировать по максимуму. И здесь возникает дилемма, которая является центральным стержнем всего медийного мифа писателя и журналиста. Этот герой слишком важен для самого Семенова, чтобы делить его с кем-то. С ним он может быть откровенным, через него донести свои мысли и рассуждения, которые открывают читателю другого Семенова, с ним он может прожить еще одну самостоятельную жизнь (9 романов, почти четверть века). Иса- ев-Штирлиц – это идеал для писателя Юлиана Семенова. Он во многом оказался заложником данной ситуации, популяризировал своего героя, но не стал извлекать пользу из его брендинга. Он создал героя, который прожил жизнь вместе с автором, став его альтер эго.
Персонаж Семенова обладал популярностью звезды первой величины. Отрывки следующего романа «Приказано выжить» печатались в 1982 г. в газете «Правда». Была сделана радиопостановка с теми же актерами. И здесь возникает своего рода противостояние – многим почитателям фильма не нравится литературный образ героя, авторский стиль, основанный на постоянных исторических вставках, размышлениях от лица автора или самого героя. Но Семенов не пошел на поводу у читателя и не
24
сделал из своего героя советского Джеймса Бонда. «Одиссея» возвращения Исаева-Штирлица растягивается на целых три романа («Экспансия 1, 2, 3»), в которых действия еще меньше, а реалии сужены. Когда в 1989 г. Семенов закончил цикл романом «Отчаяние», в котором герой оказывается в подвалах Лубянки, теряет жену и сына, многие недоброжелатели Семенова высказывались о том, что писатель вновь использует конъюнктуру времени, изменив подобным образом судьбу героя.
Как журналист, Семенов понимает необходимость создания собственного мифа в реальном времени, в котором уже автор является исторической личностью и человеком, свидетелем времени. На встрече с читателями в Останкино в 1983 г. он говорит, что современный писатель не может не быть политиком. Он также осознает необходимость внешнего компромисса с властью. Можно сказать, что Семенов воплощает в себе парадоксальную раздвоенность советского человека, который не идет против системы, но при этом заменяет идеологемы на идеалы. Семенов не был антисоветчиком, и это было главным недостатком его биографии для времени перемен.
Медийное мифотворчество – другая модель соотнесения личности и эпохи. Миф о себе и биографический миф тесно переплетаются и создаются главным образом из повседневного присутствия-узнавания в медиа, позиционирования себя в обществе по определенной стратегии, привлекательной для определенной части читателей. Главный недостаток медийного мифа – он обречен на противоречивость восприятия. Писатель отдаляется от творчества и становится частным лицом, у которого есть свои друзья и недоброжелатели, достижения и эпизоды из биографии, о которых он сам предпочел бы забыть. При этом чем акцентированнее личность позиционирует себя в медийной роли, тем больше разночтений возникает. Так, при жизни о Семенове существует два мифа, сопоставив которые мы получаем эклектичный образ: настоящий мужик, русский Хемингуэй, «великий авантюрист» (определение Е. Додолева), сотрудник КГБ и литературный конъюнктурщик, медиамагнат и «феодал» (определение Э. Лимонова из «Книги мертвых»). Правда находится между всех этих мнений.
В конце 1980-х Семенов основал первый в СССР независимый медиахолдинг «Совершенно секретно». В это время расследование на историческую тему или историческая «версия» представляет для читателя большой интерес. Он точно чувствовал конъюнктуру времени и коммерческую выгоду, обладал цепкой хваткой и не боялся рисковать. К примеру, первым напечатал рассказы Эдуарда Лимонова. В начале 1989 г. Юлиан на свой страх и риск опубликовал в проекте «Детектив и политика» два лимоновских рассказа: «Коньяк “Наполеон”» и «Дети коменданта» и лично вручил автору-эмигранту экземпляр во время очередного визита
25
в город Париж. Доживи до нашего времени, он бы очень грамотно диктовал моду в современной литературе, создавая литературные проекты.
В 2000-е гг. миф о Семенове был переосмыслен во многом стараниями его дочери (биография в ЖЗЛ) и его ученика Е. Додолева (серия разоблачительных публикаций, документальный фильм). Автор был представлен как талантливый издатель и журналист, с которым по разным причинам (как политическим, так и коммерческим) свели счеты и устранили физически.
В частности, Е. Додолев полагает, что в 1990 г. Семенов был опаснее как журналист, нежели писатель. В 2012 г. к 20-летней годовщине со дня смерти Семенова в «Комсомольской правде» выходит статья с говорящим заголовком «Отца Штирлица убили из-за поиска “золота партии”. Здесь рассматривается основная версия устранения Семенова, непосредственно связанная с возможностью вхождения холдинга «Совершенно секретно» в медийную империю Р. Мердока, что открывало свободный путь для публикации сенсационных материалов за рубежом. Версия об устранении Семенова спецслужбами на данный момент самая последовательная, как будто имеющая логически выстроенную доказательную базу. Но в семеновском стиле хочется назвать ее «версией». Также проводится попытка осмысления феномена Юлиана Семенова: «Семенову хотелось и влиять на ход событий, и подкреплять это влияние материально. Но не получилось. Семенов не был последним героем – он был последним романтиком. Пусть и прагматичным романтиком, понимавшим природу бизнеса» [27, с. 5]. Или: «Юлиан Семенов был не просто писателем, которого любят и читают до сих пор. В течение всей своей неспокойной жизни этот талант демонстрировал крайне непопулярную в среде “креативного класса” модель поведения – эффективное сотрудничество с властью при сохранении собственной, порой экстремально критической по отношению к ней, и главное независимой позиции» [27, с. 5].
Другой случай Сергея Довлатова, который осознанно выбирает маргинальную линию поведения по отношению к официозу и лишается возможности полноценно реализовать себя в журналистском творчестве. Этот добровольный отказ от участия в официальной лжи закрывает для него также возможность публикации литературных произведений: «Лет с двадцати я более или менее регулярно писал и пытался печататься. Через какое-то время мне стало ясно, что мои рассказы не будут публиковаться в Советском Союзе. Затем, сообразно логике и здравому смыслу, они оказались на Западе, не без моего участия в этом, и публиковались в русскоязычных изданиях здесь начиная с 1975 года. <…> Продолжаться долго такая ситуация не могла: жить в Ленинграде, публиковаться на Западе и при этом находиться на свободе и в относительном благополучии
26
даже, ибо я продолжал работать и никаких особых драматических событий в моей жизни не произошло в ту пору. И я уехал» [21, с. 84].
Собственно Довлатов создает свой вариант синтетического стиля на стыке литературы и журналистики. В отличие от Дружникова с его масштабным полотном о журналистской деятельности и Семенова, который основывается в своих романах на политическом расследовании, он делает главным литературным героем Сергея Довлатова, т. е. персонаж целиком придуман автором. Поскольку писатель имеет дело с художественной реальностью, это всегда вносит некоторую путаницу в отношения автора и созданный им художественный образ. Мы уже отмечали, что сам Довлатов называет в интервью Д. Глэду свой художественный принцип «псевдодокументальным»: «У меня в связи с этим было много курьезных ситуаций, когда люди меня поправляли. Читая мои сочинения, они говорили, все это было не так, например, ваш отец приехал не из Харбина, а из Владивостока. Или история моего знакомства с женой несколько раз воспроизведена в моих сочинениях, и каждый раз по-разному. Была масса попыток объяснить мне, как всё это на самом деле происходило. Во всяком случае, правды и документальной правды и точности в моих рассказах гораздо меньше, чем кажется. Я очень многое выдумал» [21, с. 90].
Личный опыт, умение вылавливать события, детали и типажи из повседневности становятся основой для создания художественного мира Довлатова. То, что в журналистике называют информационным поводом, становится стилеобразующей чертой Довлатова-рассказчика, который находит такие поводы для творчества в самой жизни. Это могут быть не только события, связанные с его личным опытом, но и события, которые произошли с людьми, которых он хорошо знал или встречал, одним словом, не придуманные изначально, но взятые за основу для придуманной автором истории. Например, знаменитая «Иностранка».
Маргинальный миф Довлатова также подразумевает, что автор находится со своим героем в несколько фамильярных, приятельских отношениях, поскольку оба они превыше всего ставят личную свободу. Во многом этот принцип становится определяющим и для мифа биографического, где в принципе отсутствует академичность и соблюдение формальностей: А. Ковалева, Л. Лурье «Довлатов» (биографическая хроника, основой которой стали интервью для документального цикла о Довлатове), И. Сухих «Сергей Довлатов: время, место, судьба» (серьезное литературоведческое исследование о роли Довлатова в социокультурном контексте своего времени), М. Веллер «Ножик Сережи Довлатова», Л. Штерн «Довлатов – добрый мой приятель» (книга воспоминаний), Ася Пекуровская «Когда случилось петь С. Д. и мне» (книга полемических воспоминаний о муже), В. Соловьев, Е. Клепикова «Довлатов вверх ногами», А. Генис «Довлатов
27
и окрестности», Е. Рейн «Мне скучно без Довлатова». Обратим внимание на образность и личный характер названий. При этом никто из друзей Довлатова не осмелился стать его биографом. Даже литературоведческое исследование Сухих – это Довлатов в контекстах «время, место, судьба». Где важным становится не его жизнь и даже не творчество, а модель поведения свободного писателя в тоталитарном государстве.
Подчеркнем, что А. Генис эксклюзивность своего произведения «Довлатов и окрестности» определяет как жанр «филологического романа». По его мнению, это – «изящная, но не беллетристическая словесность: эссе, дневники, письма, гуманитарная проза, включая всевозможные “романы без вранья”, которые мне больше нравится называть “филологическими романами”» [18, с. 279]; он не приемлет биографический роман в традиционном виде, называя последний гибридом художественной литературы non-fiction [18, с. 281]. Или: ”филологический роман” видит в книге не образы, созданные писателем, а след, оставленный им. […] Это позволяет его считать разновидностью документального жанра – фотографии души» [18, с. 286–287].
У Довлатова был свой опыт редакторской деятельности – в 1980– 1981 гг. выходила газета «Новый американец» (всего 111 номеров). П. Вайль вспоминал, что это была частная газета «приятелей», которая расшатала стилистическое единомыслие в печати «третьей волны», особо выделяя новаторство авторской колонки Довлатова: «Начинали читать “Новый американец” с редакторских колонок Довлатова. И это были, конечно, временами маленькие эссеистические шедевры. Они опубликованы. Но это не самая известная часть творчества Довлатова, но и мало кто знает, что Довлатов позволял себе забавные такие вещи: однажды он назвал колонку редактора “Колонной редактора” и вместо того, чтобы что-нибудь написать, выставил все наши фотографии вертикально в столбик. В другой раз под стандартной рубрикой “Колонка редактора” нарисовал водоразборную колонку, из которой что-то такое капало, с какими-то облупившимися кирпичами, ржавым железом – Довлатов ведь замечательно рисовал» [15].
Примечательно, что в «Комсомольской правде» (03.09.2011) вышел к довлатовскому юбилею материал Дарьи Варламовой «Граненый стакан Довлатова как мерило русской литературы». Это своеобразное путешествие по «Заповеднику», посещение реальных мест, беседы с очевидцами. Приятно удивляет знание корреспонденткой литературного материала и даже попытки подражать авторскому стилю. Из литературного мифа (блестящий журналист, писатель-диссидент, брутальный гуляка, человек огромного роста) массовое сознание переиначивает именно те черты, которые соответствуют национальному стереотипу и позволяют считать писателя «на-
28