Прибытие и размещение войск не было одновременным и сопровождалось большими паузами и суматохой.
Надобно сказать несколько слов об измайловцах. Их построили при выходе с Адмиралтейской площади, левым флангом к складу материалов подле строящегося Исаакия. Сказывали, что новый император, будучи шефом этого полка, на троекратное приветствие «Здорово, ребята» не получил даже казенного ответа и удалился в смущении. Измайловцы ждали с минуты на минуту удобного случая, чтобы с нами соединиться. То же - с преображенцами и конногвардейцами: они через народ, окружающий каре, передавали нам свое намерение.
Около нашего каре собралось много членов нашего общества.
Эскадрон конногвардейцев отделился от строя и помчался на нас. Его встретил народ градом каменьев из мостовой и разобранных дров. Всадники, неохотно и вяло нападавшие, в беспорядке воротились за свой фронт. вторую и третью атаку московское каре с хладнокровной стойкостью. Мои солдаты хотели дать залп, но я их остановил.
День был сумрачный, ветер дул холодный. Солдаты, затянутые в парадную форму с 5 часов утра, стояли на площади уже более 7 часов.
Со всех сторон мы были окружены войсками, без главного начальства, потому что диктатор Трубецкой не явился, без артиллерии, без кавалерии, словом, лишенные всех материальных опор для поддержания храбрости солдат. Они с необычайной энергией оставались непоколебимы и, дрожа от холода, стояли в рядах, как на параде.
Кюхельбекер и Пущин уговаривали народ очистить площадь, потому что мы видели, что готовятся в нас стрелять. Но ответ был один: умрем вместе с вами.
К нам подскакал Сухозанет и передал последнюю волю царя, чтобы мы положили оружие или в нас будут стрелять. Мы отправили его назад.
На возвратном скаку к батарее он вынул из шляпы султан, что было условлено, как сигнал к пальбе, и выстрел грянул. Картечь была направлена выше голов. Толпа народу не шелохнулась. Другим выстрелом - в самую середину массы - повалило много безвинных, остальные прыснули в разные стороны. Я побежал к своему фасу к Неве. Последовал третий выстрел. Много солдат моей роты упали и стонали в предсмертном мучении. Прочие побежали к Неве.
Я забежал вперед них. За мной, ребята, крикнул я московцам и спустился на реку. Мой план был собрать своих солдат, идти с ними по льду до самой Петропавловской крепости и занять ее. Если бы это удалось, то мы бы имели прекрасное укрепление, куда могли собраться все наши и откуда могли с Николаем начать переговоры при пушках, обращенных на дворец.
Я уже успел выстроить три взвода, как завизжало ядро, ударившись в лед и прыгая рикошетом вдоль реки. Я оборотился назад, чтобы понять, откуда палят, и по дыму из орудий увидел батарею, поставленную около середины Исаакиевского моста. Я продолжал строить колонну, хотя ядра вырывали из нее ряд то слева, то справа. Солдаты не унывали. Уж достраивался хвост колонны, как вдруг раздался крик: "Тонем!"
Я увидел огромную полынью, в которой барахтались и тонули солдаты. Лед под тяжестью собравшихся людей и разбиваемый ядрами не выдержал и провалился. Солдаты бросились к берегу и вышли к самой Академии художеств.
Мы увидели эскадрон кавалергардов, во весь карьер мчавшихся на нас. У солдат опустились руки. Можно ли было думать о сопротивлении при такой суматохе, когда все столпились в одну нестройную кучу?
"Спасайтесь, ребята, кто как может!" - крикнул я своим солдатам, "Прощаюсь с вами навсегда и благодарю за службу".
На следующий день я пришел в Зимний дворец и сдался.
2. Рассказ начальника артиллерии Ивана Онуфриевича Сухозанета , под руководством которого артиллерия подавила выступление декабристов.
14 декабря 1825 г. во время присяги Его Величеству Николаю I я решил предоставить своей личной заботе присягу первой гвардейской артиллеристской бригады.
Войдя в казарменный двор этой бригады, я поздоровался с людьми и, скомандовав "смирно", счел нужным высказать следующее: "Ребята! Слушайте со вниманием! Я сам внятно и ясно прочту вам присягу". После этого чтения еще раз громкое "ура" было повторено целою массою голосов и затем все поодиночке подходили и прикладывались ко кресту и Евангелию. Минута была торжественная, зрелище умилительное.
Я ожидал еще известий о присяге от гвардейской конной артиллерии и второй пешей бригады. И эти известия не заставили себя ждать.
Вбежал ко мне мой адъютант Ремезов в сильном душевном волнении и едва мог высказать: "Ваше превосходительство! Конная артиллерия взбунтовалась, не присягает! Офицеры разбежались!"
Вместе с ним мы поскакали в казармы гвардейской конной артиллерии. Однако к нашему приезду принцип беспрекословного повиновения начальству в этой части был восстановлен благодаря полковнику Гербелю. Я распорядился не допускать во двор никого извне без доклада мне, и благодаря такому моему распоряжению все по возвращении разбежавшиеся офицеры арестовывались. Их следовало наказать за одну только мысль, что при тогдашней обстановке и неурядице можно было какой-нибудь беспорядок затеять.
Я доложил Государю о произошедшем, сказал, что нарушенный порядок в гвардейской артиллерии восстановлен, и вернулся в казармы. В казармах уже был совершенный порядок, но людей не распускали, поджидали священника для присяги.
После прочтения оной, когда люди начали прикладываться к Евангелию, мы были почтены визитом великого князя Михаила Павловича.
Неожиданно прибыл адъютант его высочества Н.М.Толстой и сказал несколько слов великому князю приватно. Впоследствии мы узнали, что было получено известие, что взбунтовалась часть Московского полка.
Поскольку во вверенном мне бригаде все было спокойно, а ранее разбежавшиеся офицеры содержались под арестом, я направился домой переодеться к торжественному молебну о восшествии на престол Его Императорского Величества Николая Павловича.
По дороге меня остановил полковник Генерального штаба князь А.М.Голицын со словами, что граф Милорадович смертельно ранен на Сенатской площади, а кавалерия безуспешно атаковала мятежников.
Не успел я подъехать к дому, как камердинер, ожидавший меня на крыльце, закричал: "Дежурный генерал приезжал к Вам от Государя и отправился в первую бригаду!" Тогда я понял, что известие, сообщенное мне князем Голицыным, была страшная истина.
Я поспешил в первую бригаду, где нашел дежурного генерала Потапова в сильном волнении. Увидев меня, он закричал: "Все взбунтовались, Государь требует артиллерию".
Я бросился в конюшню, там было уже все в движении, я лично распорядился, чтобы первые 4 орудия скорей запрягались, и сам повел их, приказав полковнику Нестеровскому таким же порядком отправить 4 орудия к дворцу. Адъютанта Философова послал в лабораторию за зарядами.
Около павловских казарм я встретил беспорядочную толпу солдат, бегущих врассыпную из Мраморного переулка. Оказалось, что это были бунтующие гренадеры.
Толпу бунтовщиков я пропустил мимо себя.
Когда мы вышли на Дворцовую площадь, бунт был в самом разгаре.
Испуганное духовенство мчалось вдоль Адмиралтейской площади.
Обскакивая толпу мятежников, мне попался Панов, бежавший во главе колонны гренадер.
Я увидел Государя, который въехал в середину толпы мятежников и громко воскликнул: "Стой, ребята, куда вы идете?"
Мною овладел страх, когда я увидел это. Бунтовщику не только могли выстрелить, но и пронзить его! И что же? Они обходили лошадь Государя спереди и сзади и следовали дальше к Сенатской площади. Выезжая из этой беспорядочной толпы, Государь еще раз повернулся к ней лицом и как бы с прискорбием сказал: "Они меня не слушают".
Я приказал расположить орудия правым флангом к бульвару (Адмиралтейскому), а левым к Невскому проспекту.
Между тем на Сенатской площади шум, доказывающий брожение мятежнических умов, усиливался. Толпа разночинцев сильно волновалась позади колонн.
На Адмиралтейской башне пробило 2 часа. На мой взгляд, беда возрастала. Я думал, что ежели до ночи не кончится, то мятеж может сделаться опасным. Это дало мне решимость опять искать Государя, я сказал ему, что сумерки уже близко, толпа бунтовщиков увеличивается, а темнота в этом положении опасна.
Государь думал. Через четверть часа я получил его приказание подвести орудия против мятежников. Тогда я приказал поставить против них 4 орудия.
В это время Государь, стоявший тут же верхом у дощатого забора, не совсем даже закрытый от мятежников, подозвал меня и послал сказать последнее им слово пощады.
Я въехал в толпу мятежников. "Ребята, - сказал я им, - пушки перед вами, но Государь милостлив, он надеется, что вы образумитесь".
"Сухозанет, разве ты привез конституцию?" - услышал я и отвечал, что прислан не для переговоров, а с пощадою.
Государь был свидетелем сего. Я сказал ему: Государь, сумасбродные кричат: "конституция!" Государь пожал плечами и скомандовал: "Пальба орудиями по порядку". На этом месте всего было сделано 4 выстрела картечью, один за одним, прямо в колонны - орудия наводить не было надобности, расстояние было слишком близкое.
Между тем у мятежников сделалось большое волнение. При первом выстреле они стрелять начали, но действие испуга было явное - все их выстрелы были вверх. Масса обернулась и побежала, а по третьему выстрелу на месте уже никого не осталось, кроме тех, кто уже не вставали, но таковых было немного: на столь близкое расстояние картечь, рассыпаясь, не была смертоносна, а оставила много пятен на стенах Сената и частных домов.
Государь, уехал во дворец, не желая видеть этого плачевного зрелища.
Я, придвинув орудия к углу Сената, видел бегство толпы вдоль Английской набережной. Некоторые бросились через парапет в Неву. Я приказал заряженными орудиям картечью выстрелить вверх, а потом, для страха, по одному выстрелу из каждого орудия ядрами также вверх. Эти действие артиллерии совершенно окончилось.
3. Рассказ актера Ивана Петровича Борецкого, наблюдавшего за событиями 14 декабря 1825 г. в Петербурге со стороны .
Поутру я собрался в театр на репетицию, увидел на улице кучки народа и спросил у дворника о причине этих сборищ. Дворник мне объяснил, что император Константин отказался от престола и на престол всероссийский вступил великий князь Николай Павлович. Но на Сенатскую площадь пришли солдаты с криками "Ура, Константин!" А Николай Павлович вывел против них остальную гвардию и хочет их всех истребить.
Я, разумеется, забыл о репетиции и прибежал на площадь. Народ вплотную запрудил ее всю и волновался, как бурное море. В волнах этого моря виднелся небольшой островок - каре мятежников. Оно стояло недвижимо, спокойно, безмолвно.
Я видел царя, окруженного своим штабом, при голубой ленте и бледного, как полотно. Он уговаривал народ идти по домам для безопасности, но никто и не думал уходить. Кто-то оставался из любопытства, а кто-то рядом со мной негромко сказал: "Вишь, какой мяконький стал! Не пойдем, умрем вмести с ними!"
Говорили вокруг меня, что граф Милорадович при параде, в андреевской ленте, уже приходил на площадь, где тщетно старался образумить бунтовщиков.
На лицах солдат я видел недовольство и слышал громкое сетование на бездействие мятежников. "Пусть они двинуться, и мы пойдем вместе с ними".
Да надо и сказать, что Петровская площадь была крайне стеснена, загруженная материалом к строившемуся собору, так что каре мятежников находилось почти в западне.
Я находился в каком-то чаду, на каком-то подъеме, в толпе и находил удовольствие в этой сумятице, которая бросала меня от одной стороны площади к другой, от одного полка окружавших каре гвардейцев к другому. Оттого и видел я в этот день много.
Я видел, как к мятежникам подошли матросы гвардейского экипажа и лейб-гренадеры, как полковник Стюрлер (так, кажется, его фамилия) был ранен в грудь (говорят, также Каховским).
Я видел, как пошла на каре кавалерия, но неудачно ввиду гололедицы и близкого расстояния, видел, как поленья летели на кавалерию сверху, с крыши здания Сената, где также расположились любопытные. Видел, как второй натиск кавалерии отразила толпа поленьями дров, и я, грешный человек, тоже бросил полено.
Видел, как торжественно митрополит во всем облачении и с крестом в руках подошел к каре восставших со словами о том, что Константин Павлович трикраты отрекся от престола и сам присягнул брату своему Николаю Павловичу, что Сенат и Синод присягнули и призвал мятежников к присяге. Когда же митрополит увидел блеснувшие сабли, он ретировался в разломанный забор, к Исаакиевскому собору.
Я видел, как вновь прискакал на площадь военный генерал-губернатор Петербурга граф Милорадович в сопровождении адъютанта, раздвигая людей лошадью и криком. Он пользовался большим авторитетом у солдат. Милорадович показал солдатам шпагу и крикнул с воодушевлением: "Эту шпагу подарил мне цесаревич великий князь Константин Павлович, и на шпаге написано: "Другу моему Милорадовичу. Другу. Милорадович не может изменить своему другу. Император Константин Павлович отрекся от престола. И вы сейчас должны идти, бежать к своему государю Николаю Павловичу и просить прощения. За мной!"